Вена 1912 года во многом отличалась от Парижа 1890-х. Днем на улицах было полно машин и велосипедов, а по ночам город был ярко освещен электричеством. Звонили телефоны, лифты поднимались к съемным квартирам в особняках на Рингштрассе – кольце бульваров, возникшем на месте городских стен. Зигмунд Фрейд уже опубликовал свой фундаментальный труд – «Три очерка по теории сексуальности», а Карл Юнг готовил к изданию «Метаморфозы и символы либидо». Приближался расцвет эпохи модерна, и все верили, что их ожидает лучшее будущее.

Однако проститутки по-прежнему поджидали клиентов там, где когда-то стояли виселицы, и были готовы за тарелку супа пойти с кем угодно. Здесь же рыскал в поисках жертвы и кое-кто другой. Но свет в Вене выключался редко, и никто не хотел говорить о том, что случалось в темноте.

Люсьен Моро шел по ночным улицам в застегнутом до самого верха черном свободном пальто. Рядом с ним шла Элизабет в платье, расшитом бисером и кружевом, с высоким воротом – похожая на видение в черно-золотом вихре. С другой стороны шел Габриэль в черном шерстяном пальто, почти таком же, как у Люсьена.

Они были великолепными, потрясающими и совершенно погибшими созданиями. И у них почти не было шансов дожить до утра. И все из-за него, из-за Люсьена. Вампир должен испрашивать разрешения, прежде чем кого-то инициировать, а он этого не сделал. Да он бы никогда и не получил этого разрешения, учитывая, насколько неуправляемы были два его создания.

Габриэль был влюблен в смерть. Та унесла его невесту, он сам отдал ей брата, и неудивительно, что он поджидал на улицах убийц, впивался в горло и выпивал кровь. Каждую ночь, убивая себе подобных, он как будто мстил за смерть брата.

Люсьен сразу разглядел безумие в глазах Элизабет. Он нашел ее в Португалии, на скамье подсудимых, где она ожидала приговора за убийство мужа. Люсьена впечатлило, как она плюнула на землю и сказала, что если бы Господь воскресил его прямо в зале суда, то она сделала бы это снова. Той же ночью Габриэль и Люсьен устроили ей побег из тюрьмы. Она пошла за ними, не раздумывая. Охотясь, она пользовалась бритвой вместо зубов и нападала со свирепостью, которой трудно ожидать даже от мужчины.

А теперь ему придется потерять обоих. Люсьен пытался развлечь их, делал вид, что уверен: чудовищный Паук оставит их в живых. Но на самом деле понимал, что Габриэля и Элизабет, скорее всего, уничтожат. Древние вампиры правили подобно феодальным владыкам и придерживались тех же взглядов на вопросы субординации. Наверное, нужно было отправить Габриэля и Элизабет в бега, но Люсьен знал: ни в Стамбуле, ни в Шанхае не скрыться от Паука, который, дергая за нити сплетенной им сети, может вызвать банковский кризис в Люксембурге или устроить революцию в Испании. Он будет преследовать их по всему миру.

Кроме того, если они сбегут, у Люсьена будут большие проблемы.

Элизабет бросила на него яростный взгляд.

– Мы должны убить Паука, – сказала она. – Убить и выпить его кровь! Она даст нам силу, которую он копил веками, даже если мы разделим ее на троих. Мы сможем устанавливать правила, а не подчиняться им.

– Не говори глупостей, – огрызнулся Люсьен, хотя поговаривали, что сам Паук именно так и пришел к власти. – Если ты хоть что-то сделаешь, считай, что мы все погибли. Важно показать ему, что я научил вас уважать старших.

– Тогда, наверное, тебе стоило это сделать, – тихо произнес Габриэль.

Люсьен бросил на него сердитый взгляд. В свое время его привлекло в Габриэле то, что в какие бы бездны отчаяния он ни был погружен, иногда он становился удивительно проницательным. Люсьену не хотелось, чтобы этот острый ум был обращен против него.

Он знал о себе все: кто он такой, до каких переделов жестокости и гнусности доходил, какими желаниями руководствуется, и гордился этим. Но он не хотел, чтобы об этом знал кто-то еще.

Они пришли в самую старую часть города к окруженному высокой стеной особняку с фасадом, украшенным мраморными скульптурами. Люсьен проскользнул в приоткрытые ворота, прошел вдоль ухоженной живой изгороди к большим красным дверям. Дверные ручки были выполнены в виде женских голов с лицами, искаженными мукой. В зубах они сжимали большие металлические кольца. За одно такое кольцо Люсьен и взялся.

Габриэль посмотрел на Элизабет и поднял брови. Она закатила глаза. Они вели себя как брат и сестра, но, как ни странно, Люсьену это не нравилось. Ему казалось, что, хоть они и подчиняются ему, у них есть и какие-то свои секреты.

– Да-да, готов поспорить, Пауку захочется посмотреть, как вы переглядываетесь.

Люсьен сказал это, только чтобы смутить Габриэля и посмотреть, как Элизабет возмущенно фыркнет. Чтобы показать: он властен над всем, что их касается, даже над их чувством юмора. Возможно, смерть вот-вот заберет их, но до тех пор они принадлежат только ему.

Через несколько секунд к двери подошла сутулая женщина в темном платье; коса из седеющих волос была закручена в узел на затылке.

– Guten tag [12] , – сказала женщина, впуская их в дом. Следуя за ней, они прошли множество комнат; потолки были расписаны фресками, изображающими битвы. Мертвецы и умирающие смотрели на них из окаймленных позолотой ниш. Сверху, как экзотические фрукты, свисали электрические светильники, отражаясь в зеркалах. Вдоль стен стояли обитые красной парчой диваны, резьба которых пышностью не уступала лепнине на стенах.