К дальнему болоту Ленька пришел, когда солнце уже клонилось к закату. Он поглотал студенющей воды в роднике, разделся и полез в смрадную топь.

Камыши качались у самой середины в чистой воде.

Ленька проворно прыгал с кочки на кочку. Зеленые держалки всхлипывали под ногами и шевелились, как живые. Не успевала кочка утонуть, как Ленька перепрыгивал на другую. Он прыгал и успевал коситься на приближающиеся камышиные булавы. Чуть в сторонке от подруг высилась темно-бархатная красавица.

— Томкина камышина! — решил Ленька.

Он притормозил на большой кочке. Это была даже не кочка, а маленький шевелящийся островок. Ленька смотрел на камышину, а островок медленно тонул под ним. Черная вода обхватила ноги, дошла до пояса.

Ленька лег на черноту и поплыл к камышине. Живот царапала невидимая цепкая трава.

Ленька сломал под водой стебель и поплыл обратно. Камышина мешала плыть — Ленька сунул ее в рот. Стало трудно дышать, в нос что-то попало.

Он хотел передохнуть у всплывшего островка, даже взялся за него рукой, но за ноги ухватилось что-то липкое и противное.

Ленька бросился к берегу. Он отчаянно колотил по воде руками и чувствовал, как силы оставляют его. Когда в рот попала вонючая жижа, Ленька выпустил камышину. Обессиленный, лег животом на кочку. Та медленно тонула. Ленька успел передохнуть. Поплыл, пополз…

Его голова лежала на траве, а тело в черной хляби. Ленька с трудом повернулся на бок. Раскрыл липкие веки. Томкина камышина, обломанная почти под самую булаву, приткнулась к травянистой кочке. На бархатной головке мирно покачивалась парочка влюбленных голубых стрекозок.

Ленька вытянул из болота ноги. Дополз до родника и жадно напился. Ополоснул лицо, встряхнулся.

А камышина оторвалась от кочки и медленно уплывала — ветерок дул.

Ленька тяжело поднялся и настырно шагнул в воду.

…В темноте с камышиной в руках он подошел к Томкиному бараку.

В огороде услышал голоса, потом песню.

Ленька открыл калитку, прошел в огород.

Перед освещенным окном виднелся стол, за ним сидели ребята.

На подоконнике стоял патефон и шипела пластинка — пела Шульженко.

Длинный парень в ремесленной форме сидел с Томкой и лихо подпевал Клавдии Ивановне.

Парень пел, а сам держался под столом за Тамаркины пальцы.

Потом подхватили все: Алька Кузин, и Нюська Остроумова, и Юрка Криков, и Вовка…

Только братишка Сашка был верен себе — уплетал за обе щеки розовый кисель, а вслед ему засовывал в рот пучки зеленого лука.

Ленька подошел к столу. Спросил Тамарку:

— Это кто? И. М.?

Длинный парень поднялся, показал на петлицы:

— Не видишь? А ты кто?

Ленька смотрел на Тамарку, а Тамарка виновато смотрела на камышину.

— А я, выходит, никто, — сказал Ленька парню и выдернул из-за стола братишку.

— Пошли домой.

— Там еще киселя столько… — захныкал Сашка.

Хрустела картофельная ботва под ногами братьев.

— Окучивать пора картошку, — сказал Ленька и забросил камышину в темноту.

Житье у Лосевых без Красоткиного молока стало совсем никудышным. Вроде бы много ли — два литра молока на четверых, а держались, даже отцу в больницу относили, Доходягу подкармливали.

А теперь совсем худые времена наступили.

Крапива сделалась жесткой и невкусной, до свежей картошки было еще далеко. А хлеба не хватало. Дед и Ленька с Сашкой получали по триста граммов, мама — четыреста. Выходило — маленькая буханочка с довеском… Не пухли Лосевы, но голодали.

Всегда деятельный, дед сник, повял. Правда, он сварил-таки мыло из козы. Мыло получилось почему-то черным и жидким. Дед разлил его по пузырькам и бутылочкам. Пробовал носить на базар, но такое мыло никто не покупал.

Дед продал тележку… Раньше он возил на ней сено для Красотки, промышлял на базаре, на станции — подвозил, перетаскивал. Возвращался домой то с картошкой, то с рублями, а иногда и хлеба добывал.

А теперь дед все чаще забирался на полати, ворочался, охал. Иногда жаловался внукам:

— Не дождусь, видать, Витяньки. Один он теперь род вытянуть сможет. Самого, слышь ты, Гитлера ухайдакал. А на отца вашего надежи нет. Раз железом голову повредило, раз контузило…

Витянькой дед называл своего младшего сына — единственного из четырех братьев оставшегося живым и здоровым. Виктор Лосев продолжал служить в Германии, хоть и кончилась война месяц назад.