Немец хлопал себя по макушке, и изо рта у него почти на полметра выскакивала бело-розовая челюсть. Карл ловко ловил ее, заправлял в рот и радостно улыбался…

Перепадало, конечно, «артисту», кто огурца давал, а кто и хлеба кусок. А уж курил Карл досыта, это точно.

У русских таких смешных челюстей не было.

А рядом с Ленькой работал Хайнс, молоденький мальчишечка. Его взяли в плен в Берлине. Было тогда Хайнсу пятнадцать лет. Он был старше Леньки всего на год.

Благодаря Хайнсу Ленька знал, как по-немецки молоток, напильник, сверлильный станок, чертилка, то есть все предметы, что их окружали.

Хайнс гораздо лучше говорил по-русски, чем Ленька по-немецки, и как-то так получилось, что они на этой языковой мешанине отлично понимали друг друга.

Немецкий парень, оказалось, и у себя дома работал слесарем. Вообще все пригнанные в ШИХ немцы были когда-то профессиональными слесарями. Со сменным заданием справлялись почти все, припозднялся частенько немощный очкастый старикашка, но ему кто-нибудь из своих, чаще всего Хайнс, отдавал в конце смены свою деталь.

Норму немцы выполняли, но ни один из них не пробовал ее перевыполнить.

Все пленные работали, кроме офицера. Тот изредка помогал очкастому старикашке, но в основном прохаживался среди своих, отдавал какие-то распоряжения. А чаще всего околачивался на цеховой итээровской галерке. Когда работали в ночную смену, немец вообще там пропадал. А в ночную смену на галерке могла быть только табельщица Алла Кильчевская.

Шептания, шушуканья пошли по цеху.

Однажды Ленька увидел, как с галерки кубарем скатился Саня Лебедев и унырнул во фроловскую дежурку.

Ленька зашел туда — Сашка плакал.

Спрятал голову в подставленные руки, а его худенькие плечи мелко подрагивали.

— Саш, Сашка, — пытался растормошить друга Ленька. — Ну ты че, из-за этого фрица, что ли? Алка же — она не предатель! Да я сейчас…

— Не надо, Леня! Ничего не надо.

«Вот чудачина этот Сашка. Как за других, так он хоть на кого полезет, хоть кого отчехвостит, а тут…»

Пошел Ленька на галерку.

Они в табельной сидели. Немец держал в своей лапище Аллину руку и перебирал-шевелил ее пальцы.

— Ты, фриц недобитый! — сказал Ленька. — Хочешь, я тебе морду набью?

— О, теперь два Отелло уже! — сказал немец и очень миролюбиво улыбнулся. — Я не есть Фриц, я есть Адольф.

Леньку и вовсе закорежило от такого имени и на протянутую дружественно немецкую ладонь он даже не взглянул.

— А тебе-то, Алла, не стыдно?

— Ленечка, милый, не надо, пожалуйста.

— Чего не надо-то? И так уж в цехе… болтают…

— Да, Леня! Вчера Потапова со штамповки назвала меня немецкой овчаркой. — Алла всхлипнула.

Немец громко затараторил:

— Скоро будет хорошо. Мы едем по домам. Мой дом в советской зоне. Будем ездить гости. Вы к нам, мы к вам!

— Ага, обрадовался, — ощерился Ленька. — Мой батя пятый год из-за тебя с головой мается, а я к тебе в гости поеду…

— Леня! Я тебе клянусь, ничего плохого между мной и Адольфом не было. Честное-пречестное слово. Не сердитесь вы все на меня. И Сашеньке передай…

Немец что-то быстро-быстро заговорил по-немецки. Алла ответила ему по-русски:

— Конечно, Адольф. Ребята знают, что мы говорим с тобой об искусстве. И они не очень сердятся на меня.

Но все-таки, уходя, Ленька сказал Алле:

— Тебя Сашка Лебедев… такой парень… а ты…

Откровенно-то говоря, уж кому-кому, но немцу-то надо было врезать… Но ведь по всему видно, что Алка эта Кильчевская сама к Адольфу тянется…

А скоро крутые дела начались в штамповочном инструментальном хозяйстве.

Но сперва воскресенье необыкновенное случилось. Уж такое воскресенье…

В одну из суббот не только по восьмому цеху, но и по всему заводу распространился слух, что завтра на футбольном поле парка «Победа» состоится международный турнир по футболу. Будут участвовать команды Австрии, Германии, Венгрии и команда «Звезда» Черновской фанерной фабрики.

Дело в том, что и в Большом Городе, и в Черновке располагались огороженные заборами казармы пленных. Здесь кроме немцев, правда отдельно от них, жили венгры (их местные мадьярами называли) и австрийцы.

Пленные работали не только на заводах, но и строили дома. Строили, надо сказать, отлично. Получить ордер в такой дом считалось великим счастьем.