Впереди завиднелся свороток.

Худышкин почти каждый рейс хоть на минутку останавливался здесь и не переставал удивляться этому чуду-юду.

В могучем теле матерой березы прижилась веселая сосенка. Она обосновалась на изгибе, у самого комля.

Береза старалась за двоих — и себя кормила, и удочеренную сосеночку. Оба дерева были довольны друг другом. Одной из ветвей береза поддерживала падчерицу, не давала ей запасть, накрениться, и та росла прямой, стройной и красивой.

У своротка стоял невысокий, коренастый старик, смотрел на деревья.

Худышкин остановил свой самосвал, вылез из кабины, спросил:

— Здорово, правда?

Старик поцокал языком:

— Чудо какое-то! Как увидел, так и стою и стою.

— Не здешний сами-то? — поинтересовался Худышкин.

— Нет. Приехал вот… Знаете, перед концом всегда в памятные места тянет. А для меня Васина Поляна… Я эти места еще с двадцать третьего года помню. Тогда здесь всего четыре дома стояло, железной дорогой и не пахло. Выселками эти места назывались. А на той стороне речки еще одно чудо есть. Раз вы такой интересующийся, я вам как-нибудь покажу Волшебную яму.

«Интересный старикан встретился», — подумал Худышкин и вдруг предложил:

— Давайте познакомимся, моя фамилия Худышкин Николай Иванович.

— А я Кудрин Исак Гаврилович, — ответил старик.

Определенно старик этот, Кудрин, чем-то располагал к себе. Старый-старый, лет уж под восемьдесят, а бодрый еще, самостоятельный. Деревья вон чудные углядел. Углядел и остановился полюбоваться. А такие удивляющиеся люди всегда хорошими, добрыми бывают, ну, и не без чудинки, конечно. Старик вон про какую-то Волшебную яму толкует.

Худышкин присел под березой, закурил.

— А я так и не привык к этой заразе, — сказал Кудрин. — Все в детстве начинается. А мы, первые пионеры, не курили.

— А у нас в детдоме все, как один, палили-зобали, — вздохнул Худышкин.

— Сиротой росли? — посочувствовал Кудрин.

— Война. Отец на фронте сгинул. А мама… Я совсем пацаненком был, но помню, что ее в Васиной Поляне схоронили. Запомнилось название станции. Мы эвакуировались сюда, на Урал, а дорогой мама и померла.

— Так здесь и остались с тех пор?

— Нет, после детдома носило по стране. Я ведь не только шофер, а и тракторист, и комбайнер, механизатор, в общем. Ну, под старость в Свердловск приехал. Шоферю. А тут нас, шоферов, по деревням посылать стали, Продовольственной программе плечо подставить. Гляжу — Васина Поляна! Ну и вспомнилось. Сюда напросился. На кладбище сходил — нет маминой могилки. Не нашел. Столько лет прошло…

— А вы любую (заброшенную) облюбуйте и ухаживайте, все на душе легче, — посоветовал Кудрин. — Я ведь тоже из-за могилы здесь. Приехал сюда за тридевять земель друга детства понаведать. Жизнь крутит-вертит, некогда все, думаешь, а-а, мол, успеется. А хвать-похвать, уже и не успел. Чтоб вам понятно было — схоронен на той стороне речки хороший парень. В двадцать третьем году сам он организовал одну из первых в Екатеринбургском уезде деткомгруппу. По-сегодняшнему сказать — пионерский отряд. Я был в том отряде горнистом.

— А потом?

— Работал всю жизнь ветеринаром. И на фронте в этой должности пребывал. Теперь вот пенсионер.

Худышкин поднялся:

— Простите, Исак Гаврилович, мне ехать надо. Я силос вожу. Подумываю до конца уборочной здесь остаться. Может быть, вас подбросить куда?

— Да нет, я пешочком пройдусь. Встретимся еще, Николай Иванович. Я здесь побуду недельку-другую.

Деревенька Васина Поляна разместилась на косогоре. Старые дедовские дома стояли вперемежку с современными верандистыми дачами — чувствовалась близость города.

Нижние дома упирались в двухрядную настоящую железнодорожную магистраль.

Стояла здесь и крытая платформа с кассой. Конечно, путевые настоящие поезда здесь сроду не останавливались, а вот многочисленные электрички спотыкались на минутку. Над платформой висела надпись: «Разъезд № 216». Почему двести шестнадцатый, никто не знал, до города всего-то было тридцать километров, а до Москвы не одна тысяча верст.

Командовала тут Фекла Нестерова — она дворником числилась, метлой порядок наводила на платформе. Летом-то и утром и вечером мести приходилось, а зимой так, зарплата только шла, да получала еще Фекла за медаль материнства.

От платформы шел крутой спуск к Вихляйке, неширокой изгибистой речке.

…Солнышко уже нагрело песок, подсветило гальки и ракушки в мелководье.

У воды на песке лежали трое ребят в плавках.

В середине Базиль Нестеров расположился. Вообще-то Базилем его только мать звала, а здесь, в Васиной Поляне, его знали как Ваську Слона. Здоровый он, Васька Нестеров. Лежит, лицо от солнца лопухом закрыл.

Над Слоном колдовал Алька Айболит. Он худенький и хлипкий. На спине четкие бурые пятна от медицинских банок.