Леньке захотелось быть с ней вместе. Саженками он подплыл к берегу. Сел рядом.

Она сказала:

— Сегодня рано утром я была у Саши… Мама нашла немного меду, масла… Дежурный доктор сказал, что ночью у Лебедева был приступ и его с трудом спасли… Необходима срочная операция, а он очень слабый… Саша продиктовал мне два ленинградских адреса… на всякий случай, как он сказал. Это его друзья, теперь они снова живут в Ленинграде. Вот что я тебе должна была сказать еще утром… Но не хотелось расстраивать тебя. Да и чем мы теперь можем помочь? Теперь надо ждать… И день сегодня! Какой чудесный был день!

— Ага, — пробурчал Ленька, — «чудесный», вкалывали, как крепостные, и есть охота.

— Вот это и здорово! Мы же вдвоем работали, целый день вдвоем… А горести и беды никуда от нас не денутся.

Так и сказала «от нас».

Папа приехал из госпиталя совсем другим человеком. Может быть, время пришло ему выздороветь, а вернее всего, волшебные руки профессора Разноцветова помогли, только теперь Иван Алексеевич сделался человеком серьезным и рассудительным.

Ему предложили встать на партийный учет в артели «Красная охрана».

Но мама уговаривала со всеми документами идти в гороно.

Только сейчас Ленька узнал, что его отец не просто раненый-контуженый фронтовик, а что он перед самой войной заочно кончил педтехникум и имел профессию учителя. И вот теперь мама настаивала на том, чтобы он шел работать в школу, а папа колебался.

Он колебался до тех пор, пока ему где-то там, очень высоко, твердо не обещали, что его четырехглавая семья — он сам, жена и двое сыновей — получит комнату в семнадцать квадратных метров в благоустроенной трехкомнатной квартире. И в квартире этой будет туалет, и горячая вода, и даже ванна с титаном, который нагревается от совсем маленькой охапочки дров. И прямо над ванной будет возвышаться душ, такой же, как в настоящей бане.

Квартиру обещали осенью в квартале «Д», когда он будет сдан.

Получалось интересно: не было кварталов «А», «Б», «В», даже «Г», а «Д» почему-то был. Был еще «тридцатый» квартал, наспех построенный в начале войны из бревен и досок, был «двадцать шестой», состоящий из шлакоблочных одноэтажных длинных бараков, был кирзавод, Нахаловка, но во всамделишную силу входил, основательно строился Соцгород, и в первую очередь квартал «Д». Или пленным пообещали что-то, или сами они чуяли, что домой их скоро отпустят, или, может, поотъелись немножко, только трудились пленные немцы теперь по-ударному, по-стахановски.

Папа обложился какими-то книжками и целыми днями готовился к своей будущей работе.

…А Сашку Лебедева перевели в отдельную палату.

Ходить теперь к нему разрешали чаще. Выдавали тапочки, халат.

В этой палате перебывали почти все слесаря из ШИХа, только Козлов не ходил. Зато был Ваня Фролов. К великой радости Саши Фролов пронес под халатом шахматную доску. Они уже было расставили фигуры, но медсестра сгребла без разбора королей и пешки в доску и вместе с ней выставила на улицу Фролова.

Чаще всех у Лебедева бывал Ленька.

Как-то Сашка, неестественно разрумяненный, оживленный, сообщил Леньке:

— Через неделю мне сделают операцию. Понимаешь, врач так и сказал: соотношение фифти — фифти.

— Как это? — не понял Ленька. И еще его смущало то, что Сашка это говорит ему одному, хотя только что в палате были и Женька Бурцев, и Борька Жабаров. При них он не сказал, а ему вот…

— Это половина на половину — так доктор объяснил, — рассказывал Сашка. — Понимаешь, я могу выжить… но могу и помереть, Ленька. Да ты не морщись, не маши руками, я ж с тобой о самом серьезном, о самом главном, ты же один у меня настоящий друг… Лень, а Лень… чуть чего, вы черкните там, что я из Ленинграда…

— Где черкнуть?

— На могилке, где еще! На фанерке, на дощечке. Ой, дурак, чего ты хлюпать носом собрался? У меня и просьба-то так, на всякий случай. Я еще вас всех переживу… А если, Леня, ты встретишь когда-нибудь Аллу Кильчевскую, скажи ей… скажи, что она… здорово играла в шахматы. Ты все понял?

Ленька вышел из палаты к поджидавшим его Женьке и Борьке.

Но еще какой-то паренек поджидал Леньку. Он стоял в сторонке и гнусаво звал:

— Дядя Леня, на минутку!

До Лосева не сразу и дошло, что это он «дядя Леня».

Ленька подошел к гнусавому пацаненку, что-то знакомое показалось ему в этих нагло-наивных больших глазах.

— Дядя Леня, мне сказали, чтоб я тебя привел, сказали, что ты пойдешь, не сдрейфишь.

— Ах ты, порося блатная! — пацаненка ухватил за шиворот Женька Бурцев. — Лень, этот же гаденыш нам с тобой песок в глаза на танцплощадке сыпал!

— Че тянешь? Слабину почуял? Попишу! — пацаненок вдруг стал противным, глаза сделались маленькими и злыми.

— Пойдем, — сказал Лосев пацаненку.