А меня через пару-тройку лет дети в парке назовут дедушкой.

И еще Маргарита...

Почему это всю жизнь кажется, будто самое главное — только впереди?

И когда я в скорби своей возвысился до попытки обернуться и разглядеть пройденный путь, авось в его колдобинах сыщется и нечто утешительное, жесткий точечный удар в плечо меня ошарашил. Я дернулся и увидел перед собой физиономию.

— Т-т-т! — произнес большой красный рот с отчаянием обреченного. — Т-т-т!

И толстый палец внушительно потыкал меня в грудь. Я понял, что привлек внимание сумасшедшего.

— Все в порядке, дружище, — сказал я ему. — Все замечательно.

— Т-т-т-т-т! — отвечал он, вдруг воздел руку с карающим перстом ввысь и изобразил ею нечто сложное и зловещее.

Это был дядька — колоритнее не придумаешь! Лет этак пятидесяти, с огромной головой, покрытой вороными кудрями, а если его кудри и пробила седина — так постаралась сделать это как можно художественнее. Физиономия у дядьки была широкая, смугловатая, краснощекая, тугая, без единой морщинки, рот — губастый и словно помадой размалеванный, а зубы годились для рекламы стоматологической клиники.

— Я все понял, — как можно ласковее сообщил ему я. — Большое спасибо.

И стал пробираться к выходу. Мне в горестях моих только транспортных безумцев недоставало.

— Постойте! — раздался голос, явно — вслед мне.

Голос был женский.

Я подумал, что безумец, скорее всего, жулик, и, тыкая в меня перстом одной руки, другой он добрался до кармана. И это было замечено какой-то праведной пассажиркой.

В карманах у меня обычно лежала только мелочь, даже кошелька я не заводил. Того, что мог спереть колоритный дядька, ему и на буханку хлеба не хватило бы. И если я сейчас затею с ним побоище из-за жеваных грошовых бумажек, так это будет последняя степень унижения... Более того — за дядьку непременно кто-то заступится.

— Да постойте же! — совсем возмущенно призвал женский голос.

К счастью, трамвай подошел к остановке. И я довольно резво из него выскочил. Для чего мне идиотские разборки с сумасшедшими? De lingua stulta veniunt incommoda multa.

Выскочить-то выскочил... И задумался. Трамвай дальше делал поворот. Я мог идти параллельно рельсам, а мог спрямить путь и проскочить между домами. Но между которыми?

— Послушайте! — для убедительности меня даже за рукав дернули. Пришлось обернуться.

Это были кудрявый дядька — одетый, как оказалось, вполне прилично, в благообразный костюм, — и женщина за сорок, маленькая, кругленькая, стриженая не просто под мальчика, а именно под мальчика пятидесятых годов, с трогательной челочкой.

У нее были черные глазки — опять же, именно глазки, причем очень близко посаженные. И в них светилась какая-то восторженная настырность.

— Вы не думайте! — сказала эта крошка, норовя опять цапнуть меня за рукав.

— Я никогда не думаю, — буркнул я. Двое сумасшедших — это уже многовато.

— Нет, вы действительно не думайте! Ну, как откажешь в такой просьбе?

— Я постараюсь.

— Он вас предупреждает! — крошка странно красивым жестом указала на кудрявого дядьку, а дядька отчаянно закивал. — Он глухонемой, но ясновидец. Он увидел, что вас ждет крупная неприятность, и хочет предупредить.

Глухонемых ясновидцев мне еще не хватало!

— Это не шутка! — крошка полезла в сумочку. — Вот мое редакционное удостоверение.

Я прочитал — и уставился на нее чуть ли не с трепетом.

Это была та самая Наталья Степашина, которая раскапывала всякие жуткие истории про детей-сироток, брошенных бабушек и отчаявшихся инвалидов, вынутых из петли. Когда я работал в шестнадцатой школе, еженедельник “Отчий дом”, где она про все это писала, наши дамы просто рвали из рук. Зачем-то им нужна была еженедельная порция чужого неблагополучия...

— Я вас читал... — ну, что еще тут можно было сказать.

— Это действительно ясновидящий, — громко сказала Наталья Степашина. — Я сама о нем в “Отчем доме” писала. Только я не все понимаю, что он хочет сказать.

— Т-т-т! — подтвердил ясновидящий.

И точно — поди пойми...

Женщины, ждавшие трамвая, повернулись и уставились на ясновидца. Похоже, Степашина не упускала возможности сделать своей газете рекламу.

— Откуда он взялся? — зная способность Степашиной откапывать самые фантастические судьбы, я не сомневался, что этого пророка она или на кладбище из могилы восемнадцатого века в глухую полночь извлекла, или освободила из заброшенного подвала местной госбезопасности, где он десять лет жил без хлеба, воды и общества себе подобных.