Можно войти во двор, по черной лестнице подняться на третий этаж и попасть в пустую квартиру. Дверь закрыта, но не заперта. Там, в квартире, осталась какая-то рухлядь — чтобы привести женщину и уложить, сгодится. Надо попробовать.

— Пойдем, — велел я. — Есть одно место.

— Пойдем!

Никогда еще я не ощущал в женском голосе столько доверия!

Она уже любила меня, эта девочка, уже хотела меня, уже была моей. Но какой-то она мне показалась слабенькой... Хотя на вид имела лет этак шестнадцать. Может быть, просто от всех женщин я подсознательно требовал той статности, которой обладала Ксения?

— Как тебя зовут?

— Маргарита, а тебя?

Я подумал. Мое имя... мое имя... а на кой ей черт мое настоящее имя?

— Зови меня так — Брич.

— Хорошо.

Мы вошли в переулок, где сквер был переделан в автостоянку, потом в подъезд соседнего дома, во двор, а уже оттуда — в гербалайфовское здание, — Поднялись на третий этаж, я нажал дверную ручку — действительно, открыто. И неудивительно — замок выломан.

Я вошел в прихожую, а оттуда — в комнату, и увидел, что на тахте лежит какая-то сволочь. Лежит и спит! Кверху задом!

— Ой, это — кто? — спросила Маргаритка.

Я нашарил выключатель, но света не было. Только тот, что с улицы, от фонаря напротив окна.

И в этом бледном свете я увидел у тахты то, что возмутило меня до глубины души!

Это были ковбойские короткие сапоги, но в каком виде! Грязные и заляпанные белей краской! Такую обувь?.. Мужскую обувь?.. И — краской?..

Я шагнул вперед, схватил спящего за шиворот и вздернул.

Он заорал, вывернулся — и мы уставились друг на друга.

Что-то с его рожей было не так. И я вмазал ему по роже. Он отлетел к стене, прилип, чуть не сполз наземь.

— Мало? — спросил я. — А ну, родной, чеши отсюда! Он и почесал! Чуть дверь не вышиб и косяк на себе не унес.

— А-а!.. А-а-а!.. — донеслось с лестницы.

Я впервые слышал, чтобы человек так орал от страха.

— Ну вот, — сказал я тогда. — Располагайся, Маргарита.

Пока я разбирался, она стояла, зажмурившись. И вот шагнула ко мне, опять прижалась, опять всем телом дала понять — она больше не может без меня!

Изуродованные сапоги сильно мешали. Я взял их, вынес и запустил сразу обоими вниз по лестнице. Потом вернулся.

— Смотри! — сказала Маргарита. — У него тут целый склад!

— Трофеи, — согласился я, и мы разложили на газете имущество беглеца — белый батон, разрезанный на ломти, но так, что они держались вместе, и из прорезей торчали куски колбасы, а также термос, банку с сахаром и коробку с плавленым сыром. Это и был наш ужин. А потом мы легли...

Она была такая тоненькая, что жалко делалось. Я даже не был уверен, что действительно хочу это тело. В нем недоставало чего-то... Ну, не знаю, чего... В Ксении оно было, а тут — нет! И хотя все произошло, как всегда, — длительно и с достойным завершением, — я чувствовал: не то, не то, не то...

Она слишком хотела, чтобы мне было хорошо, а у женщины нужно брать это “хорошо” как бы наперекор ей, и тогда получаешь все необходимое и даже больше...

Интересно, подумал я, засыпая, кто сделал ее женщиной? Наверно, какой-нибудь одноклассник, такой же худенький и легонький, с тонкой шейкой, который знает наизусть всяких там Ньютонов и Мичуриных... или кого им там знать положено?..

Ин-тел-лек-ту-а-лы недоделанные, подумал я, что в вас проку, ин-тел-лек-ту-а-лы? Разве что слово... Слово — классное... длинное...

Утром я проснулся недовольный. Она спала. Лицо было какое-то совсем прозрачное.

Я доел батон с колбасой и выскреб из коробки сыр. Нужно было уходить. Пусть девчонка выспится и идет завтракать домой. Или разбудить?

Я не знал, который час, но полагал, что скоро в здании появятся люди. Те, которые ремонтируют. Разбираться с ними я не хотел. Девчонка просто выскочит, а ко мне прицепятся, придется бить.

Настроение было не то, чтобы кого-то бить. Недовольство, как будто чем-то поманили, а не дали...

Действительно, убрался я вовремя.

Нужно было чем-то заняться. Но вот чем?

Я не мог припомнить никакого занятия. Обычно мы с Биллом Бродягой или вспоминали всякую всячину, или строили планы на будущее, или работали — высматривали, кто и когда входит в банк из служащих, какие машины подъезжают, сидели в одном из четырех баров напротив входа или наискосок от него и знакомились с всяким мелким персоналом... Чем же я еще в жизни занимался?

Пел?

Пробовал петь. Но не среди бела дня и посреди улицы. В ночном лесу, у костра... Было же в жизни это — прекрасное и недостижимое! Было же озеро, были гитары! Купец умрет за деньги, попа задушит жир, солдат умрет за чью-то корону, а я умру на стеньге — за то, что слишком жил...