Шрифт:
– Это в честь его ты назвала меня Пашей?
Мать чуть отвернулась и молча кивнула.
– А как же отец? Павел Илларионович?
Мама вдруг всхлипнула - коротко и тихо.
– Он... он все понимал!
П.П. поймал себя на том, что ему трудно говорить.
– Я... я... наверно, так бы не смог!
– Ты другой человек! Ты суше, организованнее... Недаром ты так многого смог добиться.
– Чего?! Чего я добился?!
– почти выкрикнул Кавголов.
– Это тебе так кажется, - спокойно, что-то чертя ногтем на скатерти, сказала она.
– Ростик мне говорил, что ты всю семью... И его, бедолагу, тащишь! А это уже немало. Это мужской характер. Строгий.
– А как же отец?
– снова неожиданно и тихо спросил П.П.
Мать помолчала. Потом ответила, как бы борясь с собой:
– Тогда были другие годы. Он подвергался большой опасности. И он понимал это...
– Она вдруг тихо заплакала.
– До смерти Сталина... даже до падения Берии... мы с ним были уверены, что его расстреляют. Не посадят, а именно расстреляют!
– Но почему? Почему?!
– Не кричи, - поморщилась Анна Георгиевна.
– Извини. Но в квартире никого нет... Извини, извини, мамочка.
– П.П. начал обнимать ее за плечи, целовать глаза, щеки.
– Родная! Мамочка! Словно что-то прорвалось в его душе.
– Как ты там? Я не знаю, что можно тебе говорить, что нельзя...
Анна Георгиевна подняла на него счастливые, заплаканные, благодарные глаза.
– Я... я, наверно... еще в чистилище. Это может длиться бесконечно долго.
– В чистилище? Не понимаю!
Анна Георгиевна рассмеялась молодым смехом.
– И я тоже не понимаю! И не хочу понимать. Мне, по-своему, хорошо там! И за это я уже благодарна Богу.
– Она замолчала, посерьезнела. Постарела. А мне ведь пора возвращаться...
Анна Георгиевна как-то ослабела. Стала словно меньше плотью. Плечи ее поникли, и только пальцы еще крепче вцепились в руки сына.
– Ну скажи... скажи мне, сыночка, ты хотя бы счастлив? Ты, сам перед собой... честен? Тебя любят? Да? Сын, внучки? Ну жена, конечно...
– Да, да...
– поспешно бормотал Кавголов. Он и не пытался вытирать катящиеся по лицу крупные слезы.
– Ты... ты любила меня!
– вдруг преодолев тяжелый комок в горле, выкрикнул он.
– Да отец еще...
– Мы, конечно... Мы обязаны были!
– Он чувствовал, что мать счастлива от его слов.
– Но я и Ростика также любила!.. А вот Павел Илларионович... для него, действительно, вся жизнь была - только ты! Но он был старый. У него не было накала для такой любви, которая нужна сыну.
– Он не был старый!
– закричал Павел Павлович.
– Для меня он не был старый! Он ушел из жизни, когда мне было почти тридцать лет! Он всё выстоял! Всё! И я знаю - только ради меня!
– И ради меня тоже...
– почти извиняюще проговорила Анна Георгиевна. Он сильно меня любил! Всё... всё прощал и простил!
– А ты его... нет?
– с какой-то судейской строгостью произнес Кавголов.
– Я любила Николая Климентьевича, отца Ростика... И даже сейчас побежала бы к нему, а не к тебе!..
П.П. долго смотрел на мать.
– Ты была женщиной... и осталась женщиной!
– Нет! Теперь я только воспоминание о себе... Но окончательно человек никогда не умирает!
– А отец? Он любил меня и Ростика одинаково?.. И не делал разницы между нами?
– Он всё взял на себя! Усыновить "сына врага народа" - этого было достаточно, чтобы сразу уйти туда, в застенок.
– И он что, не колебался?
– усмехнулся Кавголов.
– Подумал до вечера. А вечером за ужином сказал мне: "У тебя, Аня, все документы готовы?" "Все!" "Значит, завтра перед работой зайдем в паспортный стол. И все оформим. Усыновление. Всё, что полагается!"
– А Ростик... кажется, так никогда и не оценил по-настоящему, что отец для него сделал?
– зло, в сердцах спросил Кавголов.
Мать посмотрела на него, не узнавая.
– Что ты говоришь, Пашенька? Ты ли это?
П.П. долго молчал - он понимал, что у них остаются минуты.
– Ростик сказал, что единственная Дашенькина фотография у тебя...
– Я обещал...
– Ты знал, что я приду?
П.П. не отвечал.
– Значит, знал!
– Мать начала с трудом подниматься из кресла.
– Сейчас! Сейчас...
Кавголов подбежал к тяжелому пюпитру, за которым обычно писал. В углу его была прикреплена обычная цветная фотография Дашеньки.
Тогда ей было только годочка два - без нескольких дней. Опухоль мозга, паралич, полное непонимание генетической болезни американскими, швейцарскими и русскими врачами - все это было еще впереди!
Сейчас ей уже около восьми. Две операции позади. Китайское, европейское, тайское лечение - все позади. Она не говорит. Непонятно, понимает ли слова, обращенные к ней. Только чуть-чуть двигает пальцами левой руки...