Шрифт:
– Что говорят врачи?
– услышал П.П. голос матери. Она стояла за его спиной.
– Ничего определенного... Ничего!
Мать отодвинула сына от пюпитра и буквально впилась глазами в фотографию.
– Она похожа на мою маму, Марию Андреевну. На твою бабку. Ты-то ее никогда не видел.
– И тише добавила: - Девочка из наших! Из наших... И болезни, проклятия - тоже наши...
– Она медленно повернула лицо к сыну. Теперь я, кажется, понимаю, почему мне разрешили вернуться. Не к вам - к ней!
П.П. сделал невольный шаг назад.
– Ты заберешь ее?
Анна Георгиевна покачала головой.
– Кто с тобой живет?
– Я же сказал - никого!
– Но я слышу, как двое поднимаются по лестнице... в твою квартиру!
Кавголов хлопнул ладонью по лбу.
– Господи, как же я забыл! Это Анечка!
– Какая еще Анечка?
– напряглась мать.
– Внучка твоя. Нет, правнучка. Дочь Антона - моего сына. Ты не застала ее там. У них сейчас большой ремонт, поэтому Анечка пока живет у меня. Это наименее трудный для меня вариант.
– А кто второй? Молодой человек лет сорока...
П.П. только пожал плечами.
Входная дверь начала осторожно открываться, и Анна Георгиевна увидела чью-то очень знакомую мужскую фигуру.
– Дедуля! Ты еще не спишь? Это мы с Иваном Васильевичем...
Анечка показалась на пороге кабинета и только тут увидела пожилую, но царственной осанки даму.
– Аня, - сделала чуть кокетливый книксен девушка.
– А я мать этого... оболтуса!
– мягким, оценивающим, бесстрастным голосом произнесла Анна Георгиевна.
Девушка отпрянула, невольно схватилась за плечо Ивана...
– Успокойся!
– сказал П.П. Он все-таки был в своем доме.
– Такой ты будешь через...
– Энное количество лет!
– прищурившись, произнесла прабабушка, заинтересованная теперь правнучкиным спутником.
– Молодой человек, а мы сегодня с вами не встречались?
– Макаров-Романов Иван Васильевич!
– Он по-гвардейски щелкнул каблуками.
Анна Георгиевна облегченно и радостно рассмеялась.
– Так это же Иванушка! Машин, Марии Ивановны Романовой, Ванечка! То-то мне всё твердили... там про какого-то Ивана! Да я его еще по попе хлопала, прежде чем в купель церковную опустить!
Иван Васильевич покраснел. Анечка невольно улыбнулась! Ну чем не красавица-прапрабабка!..
Удивительная черта у этих новых детей - ничему не удивляться. Всех и всё знать. И везде чувствовать себя как дома. Правда, у деда Анечка всегда чувствовала себя как дома, хотя бы потому, что еще полтора года назад "старый книжный червь и любимый дед" отписал ей в завещании квартиру, машину, дачу...
– Что ты вцепился в фотографию Дашеньки?
– почти как окрик прозвучал старушечий голос.
– Ваня, ты это должен видеть! Всё!
Только теперь старуха в утреннем свете рассмотрела его, Ивана, лазорево-голубые... слепые, блаженные глаза! Да, он видел! Но не глазами! Он слышал, но это было, как отдаленное пение, переходящее в рокот моря... Он чувствовал, однако не кожу ребенка, а то, что глубже, беззащитнее, но мощнее в безостановочном движении!
Казалось, Иван первый раз соприкоснулся с онтосом всех живых. С тем, что не исчезает и не рождается. А только накапливается и взрывается, опадает и набегает, формирует и сохраняет - все добавляя и добавляя!
Это было то, о чем когда-то грезил полубезумный капитан Братищев!
То, что он сам познавал в своих самых рискованных операциях. О чем кричал по ночам. И снова, и снова задавал себе вопрос: "Где двигатель? Где первопричина этого вселенского, безмерного и не утекающего движения? Движения начала начал?"
"Какие у него глаза!
– думала Анна Георгиевна.
– Он не мог их получить от Машеньки Романовой! От ее Ляльки, от дурака-генерала".
И вдруг она поняла - у него были глаза Николая Чудотворца! Именно их на мгновение увидела она, когда отправлялась в этот неведомый путь...
Рано утром, в четырнадцать минут пятого, Дашенька проснулась от странного проникновения в ее мозг... От настойчивого, требующего ответа вопроса! Где-то рядом прозвучал женский голос: "Она так похожа на мою маму на Марию Андреевну".
Огромные сине-лазоревые, живые, мужские глаза придвинулись к ее зрачкам. Но Дашенька была по-прежнему неподвижна. Она знала, что значит любой внешний взгляд. Злые глаза санитарки, вырывающей из ее рук замшевый, бордовый ридикюльчик с их наследными драгоценностями... Нависающий над ней взгляд, когда она в пятый раз со страшными муками рожала. Но остались только три девочки. И глаза были чужими и устремленными не к ней, а от нее...