О дивный лик, с кем так страшусь я встреч,

Чья власть ко мне враждебна и сурова!

О тайный яд любовного покрова,

Назначенного не ласкать, но жечь!

Едва лишь нежный и прелестный взор,

Где жизнь моя и мысль моя пьют сладость,

Пристойный дар пошлет мне иногда,

Как тотчас же спешит во весь опор,

Верхом и вплавь, отнять и эту радость

Фортуна, мне враждебная всегда.

CCLIV

Я о моей врагине тщетно жду

Известий. Столько для догадок пищи,

Но сердце упований пепелище

Напоминает. Я с ума сойду.

Иным краса уж принесла беду,

Она же их прекраснее и чище,

И, может, небо прочит ей в жилище

Господь, чтоб сделать из нее звезду,

Нет, солнце. И тогда существованье

Мое - чреда неистощимых бед

Пришло к концу. О злое расставанье,

Зачем любимой предо мною нет?

Исчерпано мое повествованье,

Мой век свершился в середине лет.

CCLV

Любовникам счастливым вечер мил,

А я ночами плачу одиноко,

Терзаясь до зари вдвойне жестоко,

Скорей бы день в свои права вступил!

Нередко утро лаской двух светил

Согрето, словно сразу два востока

Лучи свои зажгли, чаруя око,

И небо свет земной красы пленил,

Как некогда, в далекий день весенний,

Когда впервые лавр зазеленел,

Который мне дороже всех растений.

Я для себя давно провел раздел

И ненавистна мне пора мучений

И любо то, что ей кладет предел.

CCLVI

О, если бы я мог обрушить гнев

На ту, чей взгляд меня разит и слово,

И кто, явившись, исчезает снова,

Бежит, чтоб я скорбел, осиротев,

И кто, душой усталой овладев,

Ее казнит и мучит столь сурово,

Что в бедном сердце вместо сна благого

Вдруг просыпается жестокий лев.

Успел стократ погибель испытать я,

Но, сбросив плоть, мой дух стремится к той,

Чье равнодушье тяжелей проклятья.

Непостижимое передо мной:

Когда он с плачем тянет к ней объятья,

Увы, невозмутим ее покой.

CCLVII

Прекрасные черты, предел моих желаний,

Глядеть бы и глядеть на этот дивный лик,

Не отрывая глаз, но в некий краткий миг

Был образ заслонен движеньем нежной длани.

Мой дух, трепещущий, как рыба на кукане,

Привязанный к лицу, где блага свет велик,

Не видел ничего, когда тот жест возник,

Как не узреть птенцу тенета на поляне.

Но зрение мое, утратив свой предмет,

К виденью красоты, как бы во сне, открыло

Дорогу верную, без коей жизни нет.

Передо мной лицо и длань как два светила,

Какой невиданный, какой волшебный свет!

Подобной сладости непостижима сила.

CCLVIII

Искрились ясных глаз живые свечи,

Меня касаясь нежностью лучей,

Из недр глубоких сердца, как ручей,

Ко мне струились ласковые речи.

Теперь все это далеко-далече,

Но жгут воспоминанья горячей:

Был переменчив свет ее очей

И всякий раз иным бывал при встрече.

С привычным не разделаться никак:

Двойных услад душа не знала прежде

И не могла соблазна побороть.

Она, отведав незнакомых благ,

То в страхе пребывала, то в надежде,

Готовая мою покинуть плоть.

CCLIX

Всегда желал я жить в уединенье

(Леса, долины, реки это знают),

Умов, что к небу путь загромождают,

Глухих и темных душ презрев общенье.

Пришло б не там желаньям исполненье,

Где сны Тосканы негу навевают,

А где холмы сочувственно внимают

В тени у Сорги плач мой или пенье.

Но вот судьба враждебна постоянно,

В плену томит, где вижу, негодуя,

Сокровище в грязи, а грязь бездонна.

И пишущую руку так нежданно

Балует - и права; ей заслужу я:

Амур то видит, знаю я - и Донна.

CCLX

Мне взор предстал далекою весною

Прекрасный - два Амуровых гнезда,

Глаза, что сердце чистой глубиною