– Эйнар!..

"Ты - Лайна от Перекрестков Матери-Ахайри..."

– Я...

"Ты..."

У человека слипаются глаза. Он роняет голову на грудь, но через секунду испуганно вскидывается.

– Я - Эйнар, - шепчет человек, и Дом сердито скрипит рассохшейся лестницей.

– Я ищу друга, и ученика своего друга, и хочу найти их раньше, чем забуду себя, потому что тогда я забуду и их...

Человек сидит в Доме. И тишина обволакивает его, вязкая, как слюна, едкая, как желудочный сок...

"Я сижу на ступеньках лестницы, которая то деревянная, то каменная, то вообще никакая; я сижу и дышу, и радуюсь тому, что я дышу, и что дышу я, а не кто-то, кого Дом упрямо подсовывает на мое место..."

Глаза человека закрываются, и набросок подступающего сна заставляет его вздрогнуть, но сил уже больше не остается ни на что.

Человек спит в Доме. В Доме-на-Перекрестке.

Тишина удовлетворенно склоняется над ним.

ТРАЙГРИН-ПРЕДСТОЯЩИЙ

...припадает ли человек к стопам идола, возносит ли

мольбы в храме, боится ли встречи с оборотнем или плюет на

богохульное изображение - он верит; или не верит, что, в

сущности, одно и то же. И клубится вера над человечеством,

возносясь смерчем, опадая росой; горами движет, уходит и

возвращается, и никогда не исчезает бесследно.

Войдет вера в поэта - родится гимн; войдет в

землепашца - родится боязнь и надежда; войдет в князя - и

кровью умоются народы; войдет в Предстоятеля - и родится

сверх естественное; войдет сверхъестественное в жизнь

человеческую - и родится Миф.

Горе Предстоящему, разучившемуся отдавать; горе миру,

породившему зверя, рыщущего на Перекрестках; и уйдет из

мира сверхъестественное...

Авэк ал-Джубб Эльри, Рага о Предстоящих.

Кувшин его жизни был почти пуст. Жизнь сочилась по капле, вокруг трещины наросли лохмотья белесой плесени, лохмотья боли и воспоминаний, но боли все-таки было больше, и он уже не осознавал, что - умирает.

Это было старое, агонизирующее животное, и лишь совсем немного человек.

Временами он приходил в себя, в того себя, который сумел неделю назад заползти в эти развалины; в того "себя", который изо всех сил пытался не выть - и не всегда мог; и тогда он смотрел на пальцы своей левой руки с серебряным перстнем на безымянном.

На перстне было вырезано: "Авэк". Смысл этого слова или имени был для умирающего утерян, утерян в дебрях боли, но когда он видел перстень - он иногда умудрялся встать, цепляясь за стену, и дотащиться до окна с выбитой рамой.

"Звезды..." - отрешенно подумал человек. Через мгновение смертельно раненный зверь завизжал, прокусив губу, и вцепился в подоконник, чтобы не упасть. Изорванный халат распахнулся, открывая впалую грудь, потную и безволосую. Визг заметался по ночной улочке окраины, отразился от стынущего неба и заставил вздрогнуть и оглядеться толстяка на лавочке, наслаждавшегося прохладой и покоем. Толстяк взволнованно засопел, прислушался и отхлебнул из плоской фляги, недовольно качая головой.

– Авэк...
– прошептал умирающий.
– Авэк...

Он сделал шаг на негнущихся ногах, еще один - и рухнул на кучу смятого тряпья. Нечесаная борода задралась вверх, и в выпуклых, широко распахнутых глазах отразились звезды. Звезды неба, заглядывавшие ему в душу; звезды неба, мерцающие между балками разрушенного дома - его ненадежного убежища.

"Небо, - подумал он, надсадно кашляя и содрогаясь всем телом, небо... Крыши нет... нет!.. Уйду, скоро уйду... совсем..." И задохнулся в дыму и огне пожара - где-то далеко, там, где у него раньше было сердце.

Если бы хоть кто-то... хоть кто-то забрел в развалины!.. Хоть кто-то, хоть бродяга, шлюха, вор... хоть пьяный толстяк с улицы...

Он смог бы уйти раньше. И легче.

Вряд ли кто-нибудь поверил бы, что этот доходяга, оборванец, этот мычащий обрубок человека некогда был Предстоятелем. Предстоятелем культа настолько древнего, что даже имя бога над угасшими алтарями прочно забылось людьми, и мифы о нем канули в небытие, и ни на одном Перекрестке не было ему пищи. Вера ушла, как вода, в песок времени. Но Предстоятелем нельзя - быть.