– - Это что?
– спрашивает она, демонстративно моделируя голос.
– Что ты делаешь?

– - Я систематизирую, - говорю я охотно.
– Пытаюсь разобраться в принципах построения.

– - Разобраться? Да сколько ж ты времени так будешь разбираться?!

Ее голос взмывает куда-то в небеса и замирает в готовности к пикированию.

У Ирины Григорьевны вырывается смешок.

– - Там Петька-то небось все напутал, - говорит она благодушно.

Кажется, она тоже не попадает в нужный тон. Галина Михайловна резко поворачивается к Ирине Григорьевне, попутно вырывая у меня из-под ручки схему архива.

– - Нет, ты посмотри!
– говорит она, потрясая схемкой.
– Это что, работа называется? Это времяпровождение! Это же надо быть... я не знаю... полной бестолочью, чтобы полдня прошло, тут куча документов, а она еще даже не приступала!

Она швыряет бумажку обратно на стол и выходит. Судя по стремительности, очень далеко. Я сижу, оторопев. У меня горят уши, а язык куда-то прилипает, так что я не могу им пошевелить. В комнате снова тихо. Элеонора Сергеевна пугается и поспешно щелкает клавишами. Ирина Григорьевна тяжело вздыхает, так, что декольте приподнимается сантиметров на пять. У Кати лицо непроницаемое, но кажется, что сейчас-то я замечаю на нем признаки сочувствия.

Я молча сижу и думаю. Мыслю. Вариант закатать Галине Михайловне в лоб канцелярским набором я отметаю сразу. Под суд идти не хочется. Рассмотрим другие варианты.

Я думаю. Наверное, я действительно бестолковая, и отвыкла работать как следует. Мне нужны деньги. Но сейчас я не успела привыкнуть к хорошей зарплате. Я могу прожить и на случайные девять тысяч. Их я хоть за дело получаю... Потом, если привыкну, отвыкать будет тяжелей. Лучше сразу. Эти выговоры будут постоянно, изо дня в день. Я не хочу. Может, хорошая зарплата того стоит. Может, мне еще придется ползать на брюхе за такие деньги. Но пока я могу себе позволить роскошь относительного душевного спокойствия. И если я не хочу, чтобы об меня каждый день вытирала ноги дремучая тетка, изъясняющаяся на подобии пиджин-инглиш, то надо сразу принимать решение.

Я нахожу в списке Петиных программ графический редактор и делаю простенькую заставку: белый лист с надписью очень крупными и очень жирными буквами.

"Лучше бестолочью, чем быдлом"

Скромненько, но со вкусом. Поменяв пару шрифтов, я останавливаюсь на самом эффектном и любуюсь результатом. Хе-хе. Они еще не знают, кто из нас бестолочь... Потом я запускаю получившуюся заставку на экран, отсоединяю от блока клавиатуру и мышь и меняю их местами. Выключать компьютер кнопкой они побоятся, полета инженерной мысли в их глазах не заметно, а пока позовут специалиста, пока он разберется... с полдня эта красота на экране повисит. От дверей она как раз видна хорошо, в глаза бросается.

Полюбовавшись делом рук своих, я молча поднимаюсь, беру сумку и тихо, пока никто не обнаружил моих трудов, выхожу из комнаты, ни с кем не прощаясь. Это очень просто. Сама удивляюсь, как просто. Выхожу из здания на улицу. Иду к метро, сажусь в вагон и еду домой.

Два стакана сока с водкой. Это "Путинка". Не восторг, но пить можно. Из какой гадости они делают сок? До воскресенья у меня семнадцать рублей, иначе я в пролете. Ничего. Устрою разгрузочный день. Лишь бы только зубы не заболели... Больные зубы - это для меня финансовая катастрофа, а тут зуб мудрости снова ныл на днях... Хотя знакомая врачиха мне их лечит со скидкой - мимо кассы и в два раза дешевле... Но для меня хоть в четыре раза, все равно разорительно...

– - Не знаю, не знаю...
– задумчиво говорит Вера.
– Ты бы осторожнее... Мало ли, на кого нарвешься. Я знаю одну контору, в которой два компьютерщика в один и тот же день в разных концах города совершенно случайно выпали из окна.

– - Ой, мама!
– кричу я.
– Да что ж ты меня пугаешь?

Я в ужасе смотрю в окно. Отсюда лететь до земли ой как далеко. За окном идет дождь, и то, что я вижу вместо неба - недоброжелательно и сизо. Если подняться с пола, то будет видно мертвую башню. Но лучше б век ее не видеть. И элитнейший безобразнейший комплекс - немногим лучше...

– - Да нет, - говорит Вера и глубокомысленно крутит бутылочное горлышко, из которого то льется, то не льется, а отследить нужный момент трудно.
– Это я так, к примеру. Это ж все денег стоит, зачем на тебя тратить, секретов ты не знаешь...

– - Ну так и не пугай!
– говорю я возмущенно.

– - А ты не выпендривайся. Хотя...
– она задумывается.
– А что, молчать что ли? Я бы тоже... вообще... А он просто, Мишаня, козел в натуре. Вот придет, я ему скажу, я ему все скажу...

– - Да не надо, - говорю я.
– И так неудобно.

– - Неудобно штаны одевать через голову. Ах ты моя бедная, - она меня гладит по голове.
– Настрадалась, бедняжка, от всяких козлов.

– - И козлиц, - говорю я.

– - И козлиц, - соглашается Вера.
– Нинк, - говорит она вдруг.
– Поехали вместе отдохнем.

– - Здрасте, - говорю я.

– - Нет, правда. Поехали!

Я мысленно прикидываю. Где сейчас отдыхают?...Стран бывшего Союза я боюсь, как черт ладана. А дальнее зарубежье требует денег, и там, где хорошо расслабляться, не у всех хвосты отвалились... Да... где б найти другой глобус.