Их было двое, и они не столько охраняли дом, сколько находились при лестнице и двери для почета и общего впечатления. Один спал, присев на ступеньку, другой дремал, опершись на копье; Одинцов мог разделаться с обоими за полминуты. Несомненно, Х’раст являлся богатым человеком, и его людям было что стеречь – вот только от кого? Грабителей в Ксаме не водилось, что составляло приятное отличие от империи с ее разношерстным населением.

Насколько знал Одинцов, этот порядок обеспечивался не одной лишь строгостью закона. В Ксаме каждый был приписан к определенному делу, которое кормило, и неплохо. Крестьяне принадлежали князьям, ремесленники – богатым мастерам и торговцам, солдаты – их благородным военачальникам; над всей этой пирамидой стояли ад’серит и эдор, бдительно следившие за тем, чтобы высшие не выжимали из низших более положенного.

Это, конечно, не значило, что эдор возлюбил своих бедных чад больше, чем богатых; просто каждому полагался свой кусок – в зависимости от древности рода, деяний предков и собственных заслуг. Рабов ксамиты не держали, все слишком честолюбивые князья быстро укорачивались на голову, чужеземцам разрешалось посещать только портовые города на севере и востоке. Одинцов полагал, что найти в Ксаме недовольных и, к примеру, поднять бунт совсем не просто; даже с его земным опытом пришлось бы поломать голову.

Но сейчас такая устойчивость была ему на руку. Верные люди Ар’каста не пошли бы против закона ни за какие деньги; с другой стороны, и закон не ожидал, что кто-то попытается на него посягнуть. Одинцов еще раз оглядел сонных стражей и усмехнулся; он чувствовал себя взломщиком, долго подбиравшим отмычку к незапертой двери.

Наклонившись к Р’гади, он прошептал ей на ухо:

– Что расположено за домом? С другой стороны?

Она пожала плечами:

– Конюшни, кладовые, жилища слуг, мастерская, где изготовляют карты… – Внезапно глаза ее расширились, тревожно блеснув в неярком свете Баста: – Там… там харза! Я могла бы и сама догадаться!

– Харза? – переспросил Одинцов. Этим ксамитским словом обозначалась большая яма-ловушка, но он догадывался, что сейчас речь идет не об охоте. Из торопливых объяснений Р’гади он понял, что девушка имела в виду нечто вроде домашней тюрьмы, какая имелась при всех богатых домах. Слуг туда сажали редко, в основном используя ее для укрощения строптивых жен, которых у каждого благородного ксамита было не меньше дюжины. Если Ар’каста действительно заперли там в компании сварливых наложниц первого советника, завидовать ему не приходилось.

– Хорошо, мне все ясно. – Он кивнул и похлопал девушку по плечу. – Отведи лошадей поближе к дороге и жди меня там. Мне надо взглянуть на эту харзу. Что бы ни случилось, стой на месте и не вмешивайся. Запомни: кони – наше спасение.

Он сунул ей в руку повод своей лошадки и, не оглядываясь, скользнул в тень, под раскидистые кроны деревьев. Видно, этот сад или рощу тщательно прибирали; на земле не было ни сучков, ни листьев, ни опавших плодов, только невысокая мягкая трава, позволявшая двигаться абсолютно бесшумно. Одинцов обогнул здание. Как и говорила Р’гади, за ним находился двор, окруженный рядами темных молчаливых построек. Только у одной двери горел факел, и рядом с ним маячила фигура в шлеме.

Это часовой не спал. С другой стороны, было незаметно, чтобы он слишком бдительно нес охрану: он топтался на освещенном пятачке, иногда для порядка бросая взгляд на амбары и деревья. Скорчившись, Одинцов застыл под кустом, рассматривая стража и вспоминая воинов Р’гади, с которыми встретился в далекой южной степи. Те оказались настоящими бойцами, умевшими драться до последнего – то есть до смерти; а на что способен этот рослый молодец у тюремных дверей? Убить его проблем не составляло, но Одинцов нуждался в информации.

До рассвета было не больше часа, и он понял, что надо поспешить. Во всех странах, во всех мирах караул меняют с солнечным восходом, и к этому времени им лучше очутиться у скал или хотя бы на полпути к ним. Хорошо еще, что Ар’каста держат в домашней тюрьме, а не в казематах ад’серита, за прочными стенами с высокими башнями! Тогда пришлось бы вербовать наемников среди портового сброда и устраивать настоящую резню… Одинцов привстал и, выждав, когда темное облачко заслонит лунный диск, гигантскими скачками ринулся к двери харзы.

Страж не успел ни вскрикнуть, ни выставить копье. Он только заметил огромную тень, надвигавшуюся стремительно и бесшумно, страшную, как ночной дьюв; в следующий миг на его шею обрушился сильный удар, воин захрипел и покачнулся. Обхватив ксамита за плечи, Одинцов опустил его на землю, освободив от оружия. Кушак у пленника оказался длинный и прочный; он быстро связал часового и оттащил за угол.

Этому парню едва ли стукнуло восемнадцать. Кожа смуглого безбородого лица казалась нежной, как у девушки, выбившиеся из-под шлема волосы были мягкими, словно шелк. Но выглядел он крепким бойцом, таким же рослым и мускулистым, как те ксамиты, которых набирали в фалангу. Одинцов вспомнил ряды трупов в бронзовых шлемах, мертвых воинов, упорно сжимавших в руках свои длинные копья, и щека его дернулась. У половины из них во лбу торчали хайритские стрелы, а остальные были располосованы страшными ударами челей. Этот юноша тоже мог оказаться там, среди холмов…