Шрифт:
– А это будет?
– Обязательно, – говорит просто Колобок.
– Мне нужно позвонить.
– Конечно, звоните. Вам разрешены и звонки, и посещения, потому что в вашем положении это ничего не изменит.
– Дайте мне телефон.
– Да пожалуйста!
Он достает из сейфа мою родную мобилу. Там, в сейфе – спокойно и все под контролем: мой телефон, мои деньги, мое оружие. А вовсе не разошлось ни по карманам, ни по экспертизам.
– Сколько угодно! – он подталкивает мне мой мобильный.
Я звоню Ларе – говорю, что уехал на две недели и прошу ее не волноваться. Потом звоню Семаковой и прошу ее... Просто прошу...
– Эдита, пожалуйста, поговорите с отцом. Меня закрыли в ментовке и не собираются выпускать...
– На каком основании? – выдыхает она.
– Подкинули героин.
– Но-но! – грозит мне пальцем майор.
– Я все узнаю, – обещает она. – Сейчас же... Илья, вы держитесь?
– Да. Все в порядке.
– В порядке? Вас не били?
– Если в руки ментам попадает частный детектив – нет вариантов, – улыбаюсь я Колобку. – Я очень надеюсь на вас.
Она бросает трубку, не желая терять ни минуты времени, которое можно потратить на мое спасение. Я очень надеюсь на ее доброе ко мне отношение и на связи ее отца. Но насмешливый взгляд следователя говорит, что мои надежды напрасны.
19. ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ
Когда я возвращаюсь в камеру, там царит тишина. Самый слабый из моих сокамерников еще в отключке, а двое других спят – один на полу под стенкой, а другой лежа на нарах и свесив голову. Воздух сгущенный и смрадный.
Спать в таких условиях невозможно. Была бы это хоть одиночка. Но, похоже, такого комфорта мне не светит. Придется тусоваться с этими пацанами, пока кто-то не вытащит меня на волю.
Кто-то... Но кто? Признаться, никогда в жизни я не попадал в такие жесткие условия. Попадал – на несколько часов, пока менты разбирались, кто я. Я всегда был детективом, у меня всегда была гора оружия. Следователь Колобок – Михаил Степанович Цаплин, совсем не похожий на цаплю, а похожий на обычного тупаря в форме, на самом деле – не тупарь. У него пока нет приказа унижать и прессовать меня, поэтому он вежлив и обходителен. А то, что было по дороге, и то, что творится в камере – как бы мимо него. Пускай. Он, белоручка, будет просто методически писать свою летопись.
Кто мог так наехать? Генка... Или Леди Х? Да мало ли кто... Но уверены, что закрыли прочно...
Утро не приходит. То есть оно приходит где-то за стенами этого здания, а внутри все остается по-прежнему. Онемевшее плечо не кровоточит, и я уверяю себя, что процесс заживления уже начался и протекает успешно.
Тошно сидеть взаперти. Положенного по нормам содержания в ИВС трехразового питания, конечно, нет. Есть одноразовое – несъедобное. Прогулочный двор ничем не радует. К полудню очухивается тот, которого ломало. Кажется, не понимает, где он. Смотрит на меня мутно. Я молчу, и мне тоже мутно от его взгляда. По коридору – в соседнюю камеру – то и дело проводят нелегалов. И никого не выводят. И наверное, в соседней камере, намного теснее, чем в нашей. Вот и кайфовая Москва...
Около двух часов дня за мной приходят. Это свидание. Кто-то с воли пришел меня проведать. Надеюсь, что Эдита.
Это, действительно, Эдита. Но ее лицо – чуть светлее ее черных волос. И мне хочется броситься к ней и спросить, что с ней. Но она бросается ко мне первой...
Комната для свиданий побольше нашей камеры. Стол и по бокам два стула. Дверь закрывается, и Эдита тоже оказывается взаперти. Это очень неприятное чувство. Она невольно оглядывается на дверь... Я сажусь. И ей ничего не остается, как сесть напротив и сложить руки на столе...
– Вы тоже неважно выглядите, – говорю я ей.
Она отворачивается.
– У меня не очень хорошие новости. Поэтому я скажу их сразу. Мой отец не может ничего сделать. У них какой-то приказ напрямую из силового ведомства, они не берут денег и отказываются вообще это обсуждать. Конфликт между министерствами не нужен, вы понимаете. Сейчас мы пытаемся узнать, чья это воля. Но на всякий случай – подумайте о хорошем защитнике...
Я киваю. На ней нет лица.