– Какая-то структура инициировала дело. Я, на всякий случай, решил поинтересоваться, может, твоя?

– Нет, Илья, не моя. Как бы ни была я на тебя зла, я бы не пошла на это... потому что я тебя понимаю. Я тебя оправдываю. Я тебя люблю.

Я молчу в трубку. И Цаплин видит, как неловко мне становится и стыдно продолжать этот разговор. И как жаль, что она меня любит...

Я верю ей.

Я ей верю. Но мне безумно жаль.

– Я сделаю все, чтобы тебя вытащить! – обещает она.

– Женщина намбр ту? – усмехается следователь. – Ну-ну...

20. ВТОРОЕ СВИДАНИЕ

Расспрашивают меня долго – о том, как, откуда, кому и какими путями идет товар. Не бьют, не раздражаются ни от моего молчания, ни от резких выпадов.

Одного из нариков, кстати, выпускают. Другим передают заряженные шприцы с воли. А мне с воли ничего не передают – никому не приходит в голову, что я не могу здесь есть и меня мучит жажда. Конечно, можно снова позвонить...

И постепенно мне становится жутко. Не видно края этой ситуации... Или? Или нет у нее края? Я мечтаю о том, чтобы поскорее назначили дату суда и отправили хотя бы в СИЗО – туда, где действуют хоть какие-то законы, хоть тюремные понятия, только бы не маяться здесь, где не действует ничего...

Приходит Леди Х. В коричневых укороченных брючках и открытой блузке, и я понимаю, что в городе, наверное, жарко и, наверное, по-прежнему лето... и солнце в небе.

Она не садится к столу и смотрит на меня молча.

– Что с рукой? – спрашивает, наконец.

– Врача мне «не положено».

– Ты на особом положении.

– Вне закона? – усмехаюсь я.

– Да, что-то вроде этого. За решеткой и вне закона. Я пробила это дело. Поговорила с нашими – с отделом по борьбе с наркотиками. Никто не возьмется тебя вытаскивать, потому что... Ну, сам понимаешь, почему. Ты сам должен это решить.

– Но как?

– Илья... я не хочу вникать в суть ваших отношений. Но если ты неожиданно оказался под арестом, значит, проблема есть. И никто, кроме тебя, ее не решит.

Я отворачиваюсь к решетке на окне.

– Я ушел из бюро.

– Почему?

– Хочу вернуться домой.

– И вместо того, чтобы быть дома, ты оказался здесь.

– Он параноик?

– Нет. Он не параноик. Он никогда никому не казался параноиком. Он поступил так только в этом – отдельном, конкретном случае. Ты просто не хочешь говорить мне, в чем суть конфликта, – она качает головой.

– Но между нами нет конфликта...

– Чем тебе распороли плечо?

– Я не знаю.

– Тебе нужно срочно в больницу. Здесь кормят?

– Я не ем.

– И как долго ты уже здесь?

– Три... или четыре дня. Но я не хочу есть. У меня тошнота не проходит. Там... наркоманы. Блевотина. Ломает кого-то постоянно.

Она матерится. А после брани – сказать нечего. Леди Х, наконец, садится напротив меня. Смотрит мне в глаза... Просто смотрит. Не так, как прощаются. А так, словно находят то, что уже потеряно навсегда...

– Мой мальчик, – говорит она неожиданно, – когда ты бросил меня, мне было так больно. А когда ты позвонил, я так обрадовалась. Я не хочу от тебя ничего, не подумай. У меня... другие ритмы. У меня есть другие мужчины. Я найду другой секс, да и не до секса как-то в последнее время. Я хочу только одного, чтобы ты был свободен, был жив и здоров. Но сейчас это от меня никак не зависит. Это зависит от него одного. Позвони ему – просто позвони...

– Но я не знаю, что он от меня хочет!

– Так спроси об этом прямо! Так и спроси: «Гена, чего ты хочешь?» Он инициировал это дело, он напряг очень солидных людей. Если ты не решишь это сам сегодня или завтра, послезавтра это решу я. Тем единственным способом, которым я могу это решить. Поэтому, – она отводит глаза, – давай рассуждать здраво и холодно. Сейчас единственная цель – твое освобождение. Чтобы развалить это дело, ты сначала должен поговорить с тем, по чьей инициативе оно организовалось. Если это не поможет, я развалю его самого.

Я машинально прикладываю палец к губам. Она смотрит на мои руки, и ее глаза так же машинально наполняются слезами. Леди Х – бескомпромиссный солдат, но все-таки она леди...

– Они не имеют права держать тебя здесь так долго. Тебе уже должны были предъявить четкое обвинение и перевести в СИЗО, должны были осмотреть рану. Это просто прессинг, тебя ломают... и ты ломаешься. Но я говорю тебе – ты самый лучший на свете. Даже здесь, сейчас... Ты самый лучший. Ты просто не умеешь быть циничным. А нужно уметь.