Я отворачиваюсь.

– Когда я попрощался с тобой, разве я не был циничным?

– Нет, ты был импульсивным.

– Это потому что у меня есть девушка, и она беременна... Я подумал, что занимать твое время при таких обстоятельствах – еще более цинично...

Я избегаю ее взгляда. Смотрю на шероховатую поверхность стола и чувствую внутри себя еще большую шероховатость.

– Я знаю. То есть, не знаю, но я предполагала, что ты не можешь быть одинок, – говорит она спокойно. – И если бы я планировала в своей жизни семью и детей, может, мне было бы это очень обидно. Это значило бы, что ты выбрал не меня, не моего ребенка... Но мне не обидно это. Илья... Знаешь, почему? Потому что у меня в голове маленькая бомба...

Я смотрю на нее и обычное для последних дней ощущение нереальности происходящего наваливается с новой силой.

– Ну, не бомба, конечно, – усмехается Леди Х, – но что-то очень похожее. Опухоль, которую нельзя оперировать. Она растет. Я пью таблетки. Когда бывают очень сильны приступы, колю морфий. Но именно это... позволило мне жить – не боясь за свою жизнь, как это ни парадоксально.

– Твой босс знает об этом?

– Знает. И ему это нравится. То есть, может, и не нравится, но ему это очень удобно. Я адекватна, я управляема, и в то же время я смертница, – продолжает она спокойно. – Поэтому... я с радостью отдам остатки своей жизни за тебя и за твоего ребенка, если возникнет такая необходимость...

Она говорит это настолько спокойно, настолько бесслезно, что я понимаю одно: шок от этих известий, боль, отчаяние уже давным-давно легли черным илом на дно ее души. Она уже приняла это и живет так, чтобы не заглядывать на темное дно. И именно для этого ей нужна ее рисковая работа, нужен я, нужны даже мои проблемы...

– Наташа, мне очень жаль...

– Жаль? Жаль, что я никогда не буду сморщенной старушкой? А в следующей жизни буду мужчиной и куплю «майбах»? Это неправильная позиция, – она улыбается.

Прощается и еще раз убеждает меня позвонить Никифорову.

– Ты должен, по крайней мере, с ним поговорить, чтобы узнать, в чем именно его претензии.

Что толку общаться с Генкой, если он говорит одно, а делает совершенно другое? Но все рассказанное Наташей вдруг меняет мое отношение к этому делу. Жизнь, в каких бы условиях она ни протекала, это всего лишь – временное явление, и не стоит придавать ни ей, ни этим условиям слишком большого значения.

Я прошу дежурного позвать мне следователя Цаплина. А следователя Цаплина прошу дать мне мой телефон. И он печально улыбается, не отвлекаясь от выдумывания текстов для Comedy.

– Да пожалуйста! Если еще остались на свете люди, которым вы не звонили...

21. ТРЕТЬЕ СВИДАНИЕ

– Гена? Здравствуй....

Мой голос немного хрипит, но Генка откликается довольно радостно.

– О, здравствуй, старик! Как там Киев?

Я про себя усмехаюсь. Восхищаюсь этим парнем.

– Каштаны цветут? – продолжает интересоваться он. – Жарища тоже, да?

– Отцвели уже давно. Но жарко, правда.

– Жарко чертовски. Говорят, урожаю в этом году кердык.

– Ты с мебелью разобрался?

Он еще больше оживляется.

– Ой, не спрашивай. Заключил контракт с этой звездой в очках, помнишь? Она меня уже три раза из угла в угол пересаживала – никак не может определить благотворное направление. Но аквариум уже залили, и рыбы такие – плоские, огромные, черные. Умора, а не рыбы. Таращатся на всех из аквариума. И дом прикупил на Рублевке. Пока в кредит, но я быстренько погашу. Надо держать марку. Одобряешь?

– Одобряю.

Мысленно прикидываю сумму, которую Генка растратил за эту неделю – в том числе и на мое содержание за решеткой.

– А ты тоже хорош – Ванечку обидел, с ребятами не попрощался. Взял и свалил. Они уверены, что ты на больничном из-за плеча...

И про плечо ему тоже известно...

– Я хочу, чтобы ты пришел, – говорю я вдруг.

Несколько секунд он молчит. И мне кажется, что в это время он не раздумывает, а просто стучит пальцем по стеклу аквариума, чтобы расшевелить сонных от жары рыб.

– Принести что-то? – спрашивает так же неожиданно.

И эта двусмысленность выбивает меня окончательно. Я – могу играть своей жизнью, потому что имею на нее право, но он – какое право он на нее имеет? Почему он решил, что я – такая же его собственность, как рыба в аквариуме? Почему? Потому что он богаче? Или потому что он циничнее?

Он купил меня? Купил, а я этого не заметил? Мне кажется, что я остался самим собой, а Генке кажется, что я перешел в его полную собственность.