— Нет, мой друг, я этого сделать не могу,— качая головой, ответила решительно графиня.— Прежде всего, я не могу отнестись так грубо, с презрением к человеку, которого мы приняли в нашу семью как будущего род­ственника и который искупил свою вину отчасти тем, что отдал до свадьбы долговые обязательства, полага­ясь на наше слово. Во-вторых, я твердо убеждена, что такое дело, если оно и устроится, не даст нам счастья, как нечестное, а в будущем принесет крупные неприят­ности. Чтобы вы ни говорили, как бы вы ни старались унизить его в ее глазах, Валерия любит этого человека и никогда его не забудет, так как Самуил обладает той спокойной силой, той увлекающей страстью, кото­рые покоряют женщину. Это — не какой-нибудь зауряд­ный человек, но мощная натура, глубокий ум, сумевший сильно заинтересовать собою. Валерия Мейера любит, и Рауль не способен заставить забыть его, несмотря на свою неоспоримую красоту. Кузен мой слишком молод, слишком привык быть любимым, чтобы составить себе ясное понятие о положении дела и иметь терпение мало- помалу овладеть сердцем Валерии. Сначала он будет всем доволен, но со временем поймет, что не нашел в жене всего, на что надеялся, и они не будут счастливы в супружестве. А если, на беду, Рауль узнает, что Вале­рия носит в своем сердце образ своего бывшего жениха, что тогда будет? Словом, делайте как знаете, но я отка­зываюсь влиять на Валерию.

— Никто тебя к этому не принуждает, милая моя, — сказал старый граф, с неудовольствием.— Этот востор­женный панегирик убеждает меня, что «мощная натура» господина Мейера покорила и тебя так же, как Валерию, и что ты быЛа бы рада играть роль в скандальной хро­нике. Не забывай только, что имя и репутация твоего мужа тоже подвергнутся злословию. Я всегда считал те­бя рассудительнее Валерии и как замужняя женщина ты должна была бы еще лучше все понимать, а ты, к моему великому удивлению, девичьи мечтания, романти­ческие бредни пансионерки, которая интересничает ролью героини и, для большего эффекта, непременно же­лает пристегнуть и несчастную любовь, оправдываешь.

— Ты не прав, папа,— спокойно и серьезно ответила она,— обвиняя меня в легкомыслии, и думаю, что слиш­ком много придаешь значения светской болтовне. Я сама люблю и потому понимаю, как трудно вырвать из своего сердца образ любимого человека. Каким бы глупым не казалось такое чувство людям рассудительным, оно так упорно, что если его вырвать насильственно, то в душе образуется пустота, которую ничем не заполнишь. Я знаю, что если бы попытались разлучить меня с Ру­дольфом, то я защищала бы свою любовь до смерти, и не считала бы себя от этого безумной.

Осчастливленный ее словами, Рудольф схватил руку жены и признательно поцеловал, а старый граф с улыб­кой взглянул на них.

— Положим, что я был немного резок но, дитя мое, я в свою очередь замечу тебе, что твоя любовь такова, что свет и родители охотно поддержат и благословят. Другое дело Валерия: я продолжаю утверждать, что чувства ее — вредные мечтания, лишь равенство про­исхождения и общественного положения дает прочное счастье. Поэтому мой долг — спасти ее от непоправимо­го безумия.

Валерия вернулась в свою комбату взволнованная, голова ее кружилась и сердце мучительно сжималось; обессиленная, она упала на диван и разразилась рыда­ниями. Когда прошел этот первый приступ скорби, она стала обдумывать свое положение. Вокруг нее все было темно и мрачно, она должна была бороться: ведь она клялась Самуилу доказать, что не стыдится его, что глубокая соединяющая любовь будет служить ей на­градой за ложные убеждения и презрение света. Но как тяжела борьба против своих близких! С глубоким вздо­хом взяла она надетый на нее медальон. Большие тем­ные глаза Самуила, казалось, глядели на нее с упре­ком, напоминая данную ею клятву. Невольно она стала сравнивать этих двух людей, между которыми должна была сделать выбор, и нежное лицо Рауля, его бархат­ные задумчивые глаза померкли перед этим бледным, мужественным лицом, его пламенным взглядом и стро­гими устами, которые словно говорили: «Никакая борьба не заставит меня отступить».

— Нет, нет, Самуил, я останусь тебе верна,— шепта­ла она, прижимая портрет к губам.— Чувство Рауля — минутная вспышка, первая любовь, которая угаснет так же быстро, как появившаяся ракета. Он скоро забудет меня; но для тебя, Самуил, потерять меня, было бы смертельным ударом.

Легкий стук в дверь заставил ее вздрогнуть.

— Войдите,— сказала она, пряча медальон.

При виде отца она встала в волнении.

— Садись, дитя мое,— сказал граф, опускаясь подле нее на диван,— и будь спокойна. Богу известно, как мне тяжело видеть твои слезы, как отец, я обязан поговорить с тобой еще раз, прежде чем ты оттолкнешь от себя окончательно твое действительное счастье ради воздуш­ных замков, о которых грезит твоя молодая душа. Я не хочу насиловать твою волю, я хочу только, опираясь на мою опытность, представить тебе в настоящем свете то, на что ты смотришь ошибочно, а мешкать с этим нельзя. Ты уже не ребенок, и как умная дочь пой­мешь меня. Каждый человек должен жить настоящей деятельной жизнью, а не в мире иллюзий, и эта дей­ствительность требует, чтобы мы подчиняли наши чув­ства рассудку. Общество, к которому мы принадлежим по рождению и нашему воспитанию, налагает на нас обязательства, которые мы не можем безнаказанно на­рушить. Уважаемое, ничем не запятнанное имя, заве­щанное нам предками, мы обязаны передать во всей чи­стоте нашим потомкам; девушка твоего положения не может располагать своим сердцем как какая-нибудь ме­щанка... Твой непонятный выбор возбудил бы общее внимание, и если бы обнаружилось положение наших дел, все показывали бы пальцем на твоего отца и твоего брата. Не перебивай меня, Валерия. Ты хочешь сказать, что пожертвовала собой в первый раз, чтобы спасти нас от позора? Все это правда, и перед твоей совестью у меня нет оправдания. Преступный отец, безумный рас­точитель, я загубил будущность своих детей и, конечно, для спасения собственной жизни не принял бы наглых условий ростовщика, и ни одной минуты не позволил бы тебе быть его невестой. Но дело касалось также и Ру­дольфа. Колеблясь между вами двумя, я пожертвовал тобой, мое бедное дитя. Рудольф, молодой и влюблен­ный, в этом видел спасение, но чего стоили эти два ме­сяца твоему отцу, про это говорят мои поседевшие во­лосы. Присутствие этого человека в нашем доме, каж­дая его улыбка, каждое его фамильярное слово, обра­щенное к тебе, были для меня ударом в сердце. Совесть моя кричала мне: «Ты виноват, ты продал свою дочь!» Все время я искал выхода из этого положения и не пе­режил бы дня твоей свадьбы.

Валерия глухо воскликнула:

— Отец, что ты говоришь!

— Правду, дитя мое. Неужели действительно ты могла думать, что я буду в состоянии перенести весь этот скандал, злорадное любопытство и насмешки моих завистников? О, никогда, никогда! Нет, лучше умереть! И можешь себе представить, что я чувствую, видя, что судьба посылает нам приличный исход, а ты отталки­ваешь его, не хочешь отказаться от человека, с кото­рым не можешь быть счастливой, так как твой брак с ним был бы нашим общим позором. Подумай об этом, дорогая моя, уважь просьбу твоего старого отца и из­бавь его от горя, которое отравит последние дни его жизни.

Граф замолчал, но две слезы скатились по его ще­кам, и в голосе его слышалось столько ласки и отчая­ния, что решимость Валерии не устояла. С детства она обожала отца и с душевной тревогой глядела теперь на поседевшую голову графа,, на глубокие морщины на его лице, еще недавно столь довольном и приветливом. Сердце ее тоскливо сжалось.

Что, если в самом деле разрушение новых надежд отца приведет его к самоубийству. А если и она прине­сет в жертву отца, как Самуил принес своего, какое счастье могло расцвесть на могиле двух старцев? Глухо зарыдав, Валерия бросилась на шею отцу.