Беспокойство Валерии все более и более возрастало; сердце ее сильно билось при виде молодой погибающей жизни, которая не имела сил перенести страдания своей первой любви.

Но вот Рауль открыл глаза и равнодушно осмотрел­ся вокруг, но когда его взгляд остановился на лице Ва­лерии, с участием склонившейся к нему, глаза его слегка ожили, и легкая улыбка скользнула по губам.

— Валерия, вы здесь? В первый раз вы пришли...— прошептал он и остановился, не будучи в силах дого­ворить.

Видя, что волнение мешает Валерии отвечать, Ру­дольф наклонился к больному и сказал ему ласково:

— Сестра принесла тебе добрую весть, которая, мы надеемся, придаст тебе сил. Все препятствия, разделяю­щие вас, устранены, и ты можешь протянуть руку своей невесте.

Нервная дрожь пробежала по телу Рауля и большие, ввалившиеся от болезни глаза его впились в лицо мо­лодой девушки с выражением беспредельной любви, страха и доверия.

— Это правда, вы любите меня? — робко спросил он.

— Да, правда, Рауль, я согласна быть вашей женой. Скажите, радует ли вас это?— проговорила тихо Валерия.

Луч счастья блеснул в глазах князя.

— Вы хотите знать, счастлив ли я? Ах, я боюсь ве­рить такому неожиданному счастью.

Доктор поручил Рудольфу, насколько это возможно, продлить восторженное состояние больного; с этой целью княгиня вручила племяннику обручальные кольца, и граф вложил их в руку Валерии.

— Вот что убедит тебя, что твое счастье не сон! — сказал он с улыбкой.

Валерия наклонилась еще ближе к жениху и слезы брызнули у нее из глаз, когда она надела одно кольцо на палец Рауля, а другое на свой палец, с которого только сняла кольцо Самуила.

— Живи для тех, которые тебя любят,— присовоку­пила она дрожащим голосом.

Яркий румянец покрыл бледное лицо больного; он прижал к своим губам маленькую ручку Валерии и хо­тел приподняться.

— Не утомляйся! — поспешил сказать Рудольф, по­правляя его подушки.

— Разве радость когда-нибудь изнуряет. Теперь, ког­да мы обручены, Валерия, не откажите мне в поцелуе. Тогда, вполне счастливый, я спокойно буду ждать, что пошлет мне бог — жизнь или смерть — и буду счастлив.

Валерия безропотно наклонилась и поцеловала его, но как этот спокойный братский поцелуй не походил на тот, которым они обменялись с Самуилом во время гро­зы. Но, конечно, Рауль не знал этого. От избытка счастья и слабости сил, он снова упал на подушки почти без чувств. Валерия вскрикнула в испуге, но князь тотчас открыл глаза.

— Это ничего, легкая слабость,— прошептал он, ра­достно улыбаясь,— только не отходи от меня.

И молодая девушка осталась возле него, не выпуская из своей руки его руку. Но вскоре глаза его закрылись, и он заснул, дыхание его было спокойно и правильно. Когда доктор Вальтер подошел к больному, смертель­ная бледность на лице Рауля сменилась легким румян­цем, обильный пот выступил на лбу и на руках, пульс оживился и глубокий спокойный сон свидетельствовал о благотворной реакции.

— Он спасен, он будет жить! — заявил доктор, вздох­нув спокойно.— Сон и спокойствие — вот все, что теперь ему нужно.

Валерия осторожно высвободила свою руку из руки спящего. Она встала и шатаясь направилась в соседнюю комнату, где княгиня со слезами радости протянула ей руки.

Масса пережитых за день ощущений и впечатлений давила ее, но при виде общей радости, вызванной круше­нием ее былого счастья, такая невыразимая горечь охва­тила душу Валерии, что она пошатнулась и как сноп упала на пол...

Самуил и подозревать не мог, что гроза собирается над его головой, и продолжал жить в мире иллюзий и радужных надежд.

Чтобы убить время до возвращения Валерии, он дея­тельно занимался устройством комнат, предназначенных для его будущей жены; сам выбирал каждую материю, каждую вазу, каждую мебель, и все казалось ему не­достаточно хорошим для божества, которое должно бы­ло обитать в этом гнездышке.

Его занятия в конторе шли несколько небрежней, так как по утрам он с жаром работал над портретом Ва­лерии. Обворожительное лицо графини уже улыбалось ему с полотна, и ее ясные синие глаза соперничали с васильками венка, украшавшего ее русую головку. В об­щем, это был только набросок, но любовь направляла и вдохновляла кисть Самуила, головка Валерии выделя­лась с полотна, как живая, и словно улыбалась худож­нику. Этот портрет должен был, со временем, висеть над письменным столом банкира, чтобы всегда, подняв го­лову от работы, он имел перед глазами дорогие черты.

Как-то утром, недели две после отъезда семьи графа Маркош, Самуил был в своей рабочей комнате. Перед тем как взяться за кисть, он в сотый раз перечитывал письмо Валерии, в котором она благодарила его за присланный портрет, говорила о своей любви и о своем нетерпении с ним свидеться. Погруженный в мечты о будущем, принялся он за работу с большим жаром, но мысли его были прерваны голосом лакея, пришедшего доложить, что какие-то господа желают его видеть.

— Кто же это? — спросил Самуил, с досадой бросая палитру и кисть.— Ведь я тебе запретил мне мешать.