На следующий день я не пошла с Ипу на рынок, но увидела, как она уходит, и шепотом обратила внимание Нахтмина на то, что Ипу оделась наряднее, чем обычно.

— Думаешь, она пошла на встречу с ним? — поинтересовался Нахтмин, прижав меня к груди.

— Конечно! Мяса у нас много, и рыба нам тоже не нужна. Зачем же ей еще идти?

Я подумала, что Ипу наконец-то влюбилась, и улыбнулась.

Теперь, когда стало известно о моем возвращении в Фивы, у моих дверей снова стали появляться женщины. Наибольшим спросом пользовались акация и мед — смесь, которую фиванки боялись просить у своих лекарей. Поэтому служанки, всегда старательно скрывающие имена своих хозяек, на заре тихонько пробирались к моему дому с туго набитыми кошельками — позаботиться, чтобы встреча с любовником или несчастный брак не привели к появлению ребенка. Я пыталась не видеть в этом иронии судьбы: я продавала другим женщинам травы, препятствующие появлению детей, в то время как сама только и мечтала, что о ребенке.

Иногда женщины приходили и за другими лекарствами: за растениями, способными сводить бородавки или исцелять раны. Они не говорили, где получили эти раны, а я не спрашивала. Одна из этих женщин показала мне синяки и прошептала:

— Это можно как-нибудь спрятать?

Я прикоснулась к припухшему синяку на маленькой руке и вздрогнула. Потом прошла через комнату: Нахтмин смастерил здесь деревянные полки, чтобы мне было куда ставить свои стеклянные баночки и флаконы.

— Шесть месяцев назад ты приходила ко мне за акацией и медом. А теперь вернулась за средством замаскировать синяки?

Женщина кивнула.

Я ничего не стала говорить, просто подошла к полке из отполированного кедра, на которой стояли ароматические масла.

— Если ты подождешь, я смешаю для тебя розмариновое масло с желтой охрой. Тебе нужно будет наносить эту смесь поверх синяков в несколько слоев.

Женщина присела у моего стола и стала смотреть, как я пестиком толку охру в мелкий порошок. По оттенку ее кожи я решила, что ей потребуется цвет желтой меди, и, когда она протянула руку и синяки скрылись под слоем мази, я почувствовала гордость. Женщина заплатила мне медный дебен, а я посмотрела на ее золотое ожерелье и спросила, стоит ли его богатство таких жертв.

— Иногда, — ответила она.

Весь день приходили слуги: некоторых я знала, другие же были мне незнакомы. Когда все стихло, я вышла наружу и увидела Нахтмина в открытом дворике за домом, там, где между колоннами мерцала синевой и серебром река. Нахтмин был без туники, его золотистый торс блестел под теплым солнцем от пота. Он повернулся, увидел, что я смотрю на него, и улыбнулся:

— Ну что, все покупатели ушли?

— Да, но я не видела Ипу с самого утра, — пожаловалась я.

— Возможно, в ней внезапно проснулся интерес к рыбе.

Я наряжала Ипу для ужина с Джеди — которому, как оказалось, принадлежало целых три торговых судна — и чувствовала себя как-то странно. Я надела на нее свой лучший парик: его пряди были унизаны золотыми трубочками и надушены лотосом. Ипу нарядилась в облегающее платье и мой плащ, подбитый мехом. Плетеные сандалии из папируса тоже были мои, и, когда я посмотрела на Ипу в зеркало, мне вспомнилась Нефертити и все те вечера, когда я одевала сестру к ужину. Я обняла Ипу и прошептала ей на ухо слова поддержки, а когда она ушла, эгоистически подумала: «Если она выйдет замуж, у меня не останется никого, кроме Нахтмина». Каждую ночь я ставила ароматические масла к ногам Таварет в моем собственном маленьком святилище, и каждую луну у меня приходили месячные. Мне было двадцать лет — и не было ни одного ребенка. И возможно, не будет никогда. «А теперь у меня не будет и Ипу».

И я тут же покраснела, устрашившись того, что могу начать думать как Нефертити. «Возможно, мы с ней куда более похожи, чем я полагала».

Я отправилась на кухню и отыскала там оставленные Ипу хлеб и козий сыр.

— Сегодня вечером Ипу ужинает с тем торговцем рыбой, — сообщила я Нахтмину.

Но он сидел на веранде, погрузившись в чтение какого-то свитка, и даже не поднял головы.

— Что это? — поинтересовалась я, поднося ему еду.

— Прошение от горожан, — мрачно произнес он и протянул свиток мне.

Прошение было написано жителями Фив. Я узнала некоторые имена: они принадлежали людям, утратившим свое положение после смерти Старшего. Старым друзьям отца и бывшим жрецам Амона.

Я ахнула:

— Они хотят, чтобы ты захватил власть в Амарне!

Нахтмин, уставившись через балконную дверь на Нил, ничего не ответил.

— Мы должны как можно скорее показать это письмо моему отцу…

— Твой отец уже все знает.

Я села, глядя на мужа.

— Как он может уже знать об этом?

— Он все знает и за всем присматривает. Если сюда еще не пришли люди с оружием, чтобы перерезать мне горло, то это потому, что он велел не трогать меня. Он верит, что я не поведу войско на Амарну, так как знает, что ты для меня важнее любой короны.

— Но почему отец не арестует этих людей? Они же изменники!

— Они станут изменниками, только если я втяну их в мятеж. До этих пор они — друзья, а если Амарна когда-нибудь падет и Атон отвернется от Египта, к кому тогда твоему отцу обращаться за помощью?