— Ради короны Египта! — ответила она.

— Ты думаешь, никто из визирей не размышляет над тем, не отравили ли Кийю?

— Если размышляет, то ошибается, — твердо заявила Нефертити. — Я ее не травила.

— Значит, это сделал ради тебя кто-то другой.

Тут музыка прервалась, а с ней и наш разговор. Нефертити весело улыбнулась, чтобы Эхнатон подумал, будто мы болтаем о каких-то милых пустяках. Когда музыка заиграла снова, она наклонилась ко мне и быстро произнесла:

— Мне нужно, чтобы ты выяснила, о чем говорят дамы Кийи.

— Нет, — наотрез отказалась я. — Я возвращаюсь в Фивы. Я говорила тебе, что уеду. Я сказала это еще до рождения Анхесенпаатон.

В другом конце зала по-прежнему играли музыканты, но те, кто сидел ближе всего к тронам, могли слышать наш разговор. Я сошла с помоста, а Нефертити подалась вперед.

— Если ты меня оставишь, то никогда не сможешь вернуться обратно! — пригрозила она.

Все придворные развернулись в мою сторону, и Нефертити, осознав, что нас слышат, покраснела и крикнула:

— Выбирай!

У Эхнатона одобрительно расширились глаза. Я повернулась взглянуть на отца, сидящего за царским столом. Лицо его, как и подобало настоящему визирю, было бесстрастно, словно маска: отец не желал показывать, какие чувства он испытывает из-за того, что его дочери сцепились прилюдно, словно две кошки. Я глубоко вздохнула и ответила:

— Я сделала свой выбор, когда вышла замуж за Нахтмина.

Нефертити откинулась на спинку трона.

— Уходи, — прошептала она, потом пронзительно вскрикнула: — Уходи и никогда не возвращайся!

Я увидела застывшие на ее лице решимость и горечь — и вышла из Большого зала, не придержав хлопнувшие за моей спиной двери.

Ипу, сидевшая у меня в покоях, уже прослышала о произошедшем.

— Мы уедем, госпожа. Уедем сегодня вечером, на первой же царской барже. Твои вещи уже уложены.

Мои сундуки, готовые к отъезду, стояли на кровати, и меня потрясло, как быстро все это было проделано.

Меня изгнали.

Потом в покоях внезапно появилась мать.

— Мутноджмет, что ты делаешь? Одумайся! — взмолилась она.

Отец застыл в дверях, словно часовой.

— Эйе, ну скажи же что-нибудь своей дочери! — вскричала мать.

Но отец не стал уговаривать меня остаться.

Я подошла к матери и обхватила ее лицо ладонями.

— Я не умираю, мават. Я просто возвращаюсь к моему мужу, в мой дом, к моей жизни в Фивах.

— Но твоя жизнь здесь!

Она посмотрела на отца. Тот взял ее за руку.

— Это ее выбор. Одна дочь тянется к солнцу, а другой довольно чувствовать его лучи в своем садике. Они разные, только и всего.

— Но она никогда не сможет вернуться! — воскликнула мать.

— Нефертити передумает, — пообещал отец. — В конце концов ты сможешь сюда приехать, котенок.

Я обняла отца, потом крепко прижала к груди мать, а слуги тем временем принялись таскать сундуки, громоздя один поверх другого.

— Мы будем приезжать к тебе дважды в год, — пообещал отец. — Я устрою так, чтобы встретиться с царем Миттани в это время.

— Если Эхнатон тебе позволит.

Отец промолчал, и я поняла, что он собирается сделать это независимо от того, даст фараон свое соизволение или нет. Потом я услышала шум и, обернувшись, увидела двух маленьких девочек, глядящих на меня из-за колонн. Я поманила их к себе.

— Ты уезжаешь? — спросила старшая.

— Да, Мери. Хочешь проводить меня до пристани и помахать на прощание?

Мери кивнула, а потом заплакала:

— Но я хочу, чтобы ты осталась!

Ее слова тронули меня. Мы были знакомы всего лишь месяц.

— Ты еще даже не видела всех моих лошадей! Я хотела показать их тебе!

Я предпочла закрыть глаза на ее эгоизм. Наклонившись, я поцеловала малышку и пообещала:

— Когда-нибудь я вернусь и посмотрю на них.

— И мой храм? — всхлипывая, пробормотала Мери.

— И твой храм, — сказала я, хоть меня и воротило от такого потакания.

Ее собственный храм Атона? Что же за царица выйдет из этой девочки, если ей дозволена любая роскошь? Как она научится сдержанности или терпению?