дефолта выделенные средства надо было использовать молниеносно. Сборник «Обуглен-

ные веком» (230 страниц) составлялся в спешке. Миша с другом подбирали опубликован-

ное в газетах (якобы прошедшее редактуру, что на самом деле было не всегда). Несмотря

на серьезные удачи, сборник оставлял впечатление «сырого». Незадолго до смерти Миша

взялся его переработать. Некоторые исправления нам с сыном потом показались спорны-

ми…Спорным кажется и художественное оформление, хотя оно делалось в соответствии с

пожеланиями автора. Тем не менее… если бы мы тогда не собрали эти стихи вместе, то и

вовсе растеряли бы их.

...Одно мы отсылали, другое забирали случайно зашедшие знакомые. Потом хвата-

лись - оказывалось, что самое удачное неизвестно где. Миша стал печатать под копирку, но копии тоже терялись, а горы недоработанных стихов, к которым автор потерял инте-

рес, росли.

Время от времени я пыталась систематизировать рукописи, но получалось плохо.

Михаил все рвался вперед, многое оставалось на уровне заявок. Все это складывалось в

пачки, которые перевязывались тесемочками. Миша обещал, что к этому вернется, но

становилось все яснее, что это время вряд ли наступит.

Бумаги заполняли квартиру, собирали пыль. Однажды я жестко за них взялась. Де-

лила рукописи на несколько кучек: номер один (удачное, но чуть подработать), номер два

(отдельные ценные строчки и мысли) и номер три – копии, на выброс. Печки у нас не бы-

ло, уличный контейнер Миша использовать не хотел. Мы набивали рукописями хозяйст-

венные сумки и увозили за город на свой картофельный участок - сжигать. Когда у Миши

серьезно заболели органы дыхания, врач потребовала капитальной чистки квартиры. Уне-

сти рукописи было некуда, возить для сжигания не стало сил. Я все-таки упаковывала их

в газеты и бросала в мусорку...

Сначала дело шло довольно бойко, среди ранних стихов слабого попадалось много.

Но потом я все чаще оказывалась перед фактом, что выбрасывать практически нечего. На-

конец, сказала: «А в этом разбирайся сам».

Груды бумаг долгое время лежали на подоконнике. Порой я вытаскивала что-нибудь

из середины для журналистских нужд, и если видела в стихотворении удачную мысль или

строку, подсовывала для доработки. Часто такой ход бывал плодотворным.

... Муж вернулся к сохраненным стихам незадолго до смерти. В последние месяцы

нового не писал, но охотно правил: это было не только занятие для души в тяжелой боль-

ничной обстановке, но и отвлечение от физических страданий. Стало ясно, как много там

ценного. Это же почувствовали мы с сыном Петром, разбирая после смерти рукописи. На-

следие оказалось гораздо богаче, чем можно было предположить.

110

* * *

В. Громову

Слева - чаща. Леса.

А направо - обрыв.

А с небес - голоса,

Плачут души в надрыв:

О себе, о тебе,

Обо мне, обо всех –

Как по красному полю

Калиновый снег.

Лопнул свет-грозовей!

А за ним - темнота.

И распяло меня вертикалью плота.

Не видать ничего.

Я ослеп, что со мной?

Заливает глаза

Маслянистой волной.

Но устала река.

И вздохнула вода.

И великою тишью объяло года.

И пока я пытался понять - пронесло?

Поглядел, а в руках

Догорает весло.

Вниз по речке - закат.

Вверх - калина в цвету.

Без весла, без шеста

Я плыву на плоту.

А вода холодна-холодна!

И красна.

И на тысячу лет

Подо мной

Глубина.

* * *

К разрубленным виями узам

Влачился

С великим трудом.

Отторгнутый братским Союзом,

Спешил я в родительский дом.

И вижу,

Что нет его боле:

Звон вишен,

Кукушечий плес –

Обман.

На мираж колоколен

Ползу, как подстреленный пес.

Чтоб скрыться,

Уйти от бессилья,

К тебе, обновленной, стремлюсь,

Умытая

Кровью

111

Россия,