Тянет сердце возвратиться

В мир иллюзий на денек.

Нет, не плачу я, не плачу...

Это там, в груди, в глуши

Одиноко стонет кляча

Дико загнанной души.

* * *

Плакун-трава

В заросших межах.

Глазами к стенке - образа.

Очаг мой отчий –

Дом приезжих.

Цветет кукушкина слеза.

Над безразличья океаном,

От глуми массовой спеша,

Куда, куда ты

Курсом рваным

Спешишь одышливо, душа?

* * *

Я знал тебя, Россия,

Всякой, разной:

Полубезумной – в пятилетках казней,

Под карлика, ублюдочного хана

Ложащеюся мстительно и пьяно,

Этапной,

Атакующей в бою!

И задыхаясь,

Говорю упрямо:

Все вижу, светлая,

Все помню, мама,

Кладя ладонь

На голову твою.

РОССИЯ - ЭТО МЫ

Гляди, душа –

В снежинках млечных лица.

Они во сне

Врачуют сны людей:

Богатым - рай,

115

Голодным - пища снится,

Толпе - волхвы,

Ущербным - блуд идей...

Такие мысли

На странице белой.

Пока пуста –

Ни света в ней, ни тьмы.

Убийц к ответу звать –

Пустое дело.

Все в нас самих.

Россия - это мы.

(Из сборника «Обугленные веком»).

НЕ СОЖЖЕНА СВЕЧА...

Тот, кому «повезло» быть

солдатом в сорок первом,

остается им навечно, даже если

ему было тогда десять лет. Тем

более - если десять, а выбор

сделан без присяги.

Напомним, что Михаил и сам

был из семьи военных, где

высоко ценилось и воспи-

тывалось чувство патриотизма

и долга. Его деды разошлись

разными дорожками - но все

считали, что сражаются за

Родину и свободу. Отец был

военным инженером, испытателем танков на 183-м танковом военном заводе

(Харьковском паровозостроительном). В конце тридцатых арестовали... Но - отпустили.

Мише было семь лет, но он запомнил, как ночью отец, держа в руках большевистский

партбилет, пил и плакал (очень странное поведение для военспеца и коммуниста!). А

вскоре отец умер от скоротечного распада легких, его хоронил весь завод.

Михаила сызмальства учили брать на себя ответственность. Не случайно в сорок

втором бабушка посылала 11-летнего внука выводить из «Харьковского котла» советских

солдат, хотя не могла не понимать, чем рисковала.

С тех пор и навсегда Сопин остался защитником человека в погонах - того, кто

умирает по приказу. Ему нравились люди мужественные, с активной жизненной

позицией. В Перми казался прекрасным романтический бросок молодежи в Сибирь:

116

...Я завидую БАМовцам,

Рельсы бросающим в жизнь, -

В Вологде однажды пригласили в молодежную редакцию на встречу с «афганцами»

первой волны. Дома Миша рассказывал: его покорил рассказ юношей о том, что когда

предложили защищать братский народ, они действительно шагнули вперед добровольно.

Современное поколение этот порыв не поймет… а тогда это было искренне, и Сопин тоже

откликнулся стихами.

(К счастью, оба стихотворения не были напечатаны и потерялись).

Он не просто откликался на события времени (для не печатающегося автора занятие

более чем бесполезное). Он ими ДУМАЛ: «Освобождал в сознании место, чтобы было от

чего оттолкнуться и двигаться дальше».

Но дискредитация афганской компании уже начиналась, патриотично настроенная

молодежь оказалась заложницей политических игрищ. Позднее Сопин скажет жестко:

Но человеком быть уже

На белом свете не престижно.

Вспомним, с каким страстным желанием любить вернулся поэт из заключения:

Я спешил в тебя веровать, Родина,

Я приполз в тебя веровать, Родина,

Надсадив сухожилья о наст.

Но как быть с тем, что защитников Родины он встречал на этапах?