ставляет его писать: «Отец мой, мой лучший друг...» Изобре

тает булькающие бутылки-невыливайки для крестьян. Ко всему

прочему — противник католицизма, и противник воинствую

щий, миссионер, проповедующий свои убеждения даже кре

стьянам, пришедшим продать ему тополя и говорящим: «Душа-

то у каждого есть».

Слабодушный до отвращения, хотя постоянно хорохорится.

Его дочь замужем за человеком, который голодает, — наш род

ственник говорит о нем вполне серьезно: «Не имей он ни

гроша, я б все равно отдал ему свою дочь!» Литературные

вкусы — Беранже, дух господина де Жуи, гений Буало, Ан-

дрие. В страхе перед социализмом топчет все свои убеждения,

готов даже примириться со знатью и духовенством.

Октябрь.

Читая книгу медика Жерди «Философское описание ощу

щений», я размышляю: какая превосходная работа была бы

для какого-нибудь Мишле — вместо того чтобы изучать птиц и

насекомых *, тему уже не новую благодаря Бернарден де Сен-

Пьеру, обратиться к совершенно неизвестной области, выходя

щей за пределы медицины, к Ребенку; завести дневник на

блюдений за ним, рассказать, как день за днем пробуждается

восприятие в этом микрокосме человека, проследить за его раз

витием от первых проблесков сознания до расцвета разума,

когда распустится интеллектуальная роза его мозга.

Никто не отметил, — хотя это бросается в глаза, — до какой

степени Бальзак усвоил язык Наполеона, язык коротких, вла

стных фраз, как бы замкнутых в себе, язык, сохраненный

182

Ласказом в его «Мемориале Святой Елены», а еще более — в

«Беседах» Редерера, — и вложил его в уста своих военных, са

новников, гуманитариев, от речей в Государственном совете до

тирад Вотрена.

Один здешний буржуа сказал своему сыну: «Ты богат, го

вори громко!» < . . . >

Состязание в фальсифицировании продуктов менее чем

за сто лет дойдет до того, что в обществе пальцем будут пока

зывать на человека, поевшего один раз в жизни настоящего

мяса, взятого от настоящего вола. <...>

Смешные, забавные, подлинно провинциальные типы, по

данные с легкостью Мюссе и юмором Гейне, при чуть-чуть на

меченных реалистических особенностях, нужных лишь в каче

стве опоры, но без тяжеловесного протокольного реализма

Шанфлери, могли бы внести в наш театр нечто новое.

И мне приходит на ум интереснейший тип моего детства,

старый Дуайен, по прозвищу «Прощай Масленица»; тот, кто,

давая званый обед после нескольких месяцев вдовства, сказал,

возведя глаза к небу и поглощая ветчину: «Бедная моя жена!

Вот кто умел солить окорока!..»

Он был полностью порабощен этой женщиной, к которой об

ращался: «Сударыня!» Лакомка; супружеская жизнь, как это

бывает в провинции, основывалась на совместном обжорстве.

Боевой товарищ моего дяди; никогда не торопился идти в

огонь, повторяя спокойно: «Некуда спешить!» Когда он обедал

у дяди, тот говорил: «Дуайен, ступай на кухню, попробуешь

соусы». Тип тучный и добродушный: в Политехнической

Школе и в армии карманчики его артиллерийского мундира

всегда были набиты пирожными, так что приятели постоянно

его ощупывали. Вечная жертва Тотора *, который пинал его

ногами и бросал все камни из своего сада к нему за ограду.

Когда он, превозмогая свою трусость, связался с Гурго, Тотор

заманил Дуайена к себе, под предлогом, что покажет ему са

поги Гурго, и наставил Дуайену синяков. Каждый день он

приходил в полдень делать салат.

Рядом с этим комическим типом — тип драматический.

Девушка-монашенка, покинувшая монастырь, чтобы ухажи

вать за отцом, слишком больная, чтобы туда возвратиться,

движимая самопожертвованием, привязалась к своему свод-

183

ному брату, любимчику отца; появление служанки-сожитель-

ницы и грубость их отношений совсем доконали эту девушку,