пред этим монументом человеческой нравственности — Антони-

нами и, как Евангелью, воздает хвалу самой высокой морали

на свете — морали Марка Аврелия, мудреца, владыки мира и

родных холмов. <...>

Август.

В XIX веке Италия — это страна, где, кажется, нашли

себе убежище вся фантастичность и неправдоподобие евро

пейской жизни. Она восприняла, она сберегла комедии, драмы,

175

запутанные фабулы, катастрофы, горести и нелепости, которые

для поэтического ума могли бы стать настоящим театром, рас

положенным между небом и землей. <...>

Август.

Нет ничего более унылого и способного дать понятие об

убожестве театрального и драматического искусства пусто¬

мель, чем эти сомнения, эти поиски на ощупь, приступы отчая

нья, перечеркиванье написанного, — все, что мы наблюдаем у

Марио * уже несколько дней. Вот он работает над пьесой —

и двадцать раз она переменила фронт, перемерила, как платья,

кучу идей, кучу характеров, перестроила свои сцены по воле

случая и «орла или решки», вчера — ради оправдания курти

занки, сегодня — ради изображения несчастий, причиняемых

стариковскими страстями, завтра — ради вывода, что утрата до

стоинства ведет к утрате отцовской власти. Марио занят только

сплетением интриг, каркасом пьесы, как китайской головолом

кой, повторяя наивно и надменно: «Остроты? Я их вставлю

после... Стиль? Его, видите ли, я нахожу, когда пьеса уже за

кончена. Я написал «Фьяммину» за три дня». Можно подумать,

что стиль — что-то вроде каллиграфии! Можно подумать,

стиль — не сама плоть и кровь мысли, не обновление и преоб

ражение старой, но бессмертной комедии человечества. Эта не

удовлетворенность, эти ошибки, тягостные потуги, выпрашива-

нье советов, различные ухищрения — вот наказание для тех

баловней успеха, что гонятся за ним, а не трудятся для бога,

которого носят в себе; их замыслы лишены нравственной вы

соты и благородной веры, составляющих, на мой взгляд, непре

менное условие того, чтобы люди и их творения не были

забыты. В глубине души мы опечалены из-за этого малого,

очень приятного, очень простодушного, очень общительного,

человека, менее всего зараженного литературщиной, если не

считать тщеславной жажды успеха, который ему создают, и

безупречно добродушного, за исключением тех случаев, когда

я ловлю его на незнании латыни, — он изучает ее уже три ме

сяца и хочет ее знать.

Чем больше я разговариваю с ним, тем меньше я понимаю,

как этот человек, при его жизни, полной случайностей и про

исшествий, насыщенной суетой, романтичностью и драматиз

мом, непрестанно взывающей к его наблюдательности, обильной

всевозможными неожиданностями и столкновениями страстей,

способными заронить наблюдения в память наименее наблюда

тельного из живых существ, — как он, пренебрегая этим пре-

176

имуществом и жизненным опытом, старается выдумать, с пе

ром в руках, пошлый и условный мир, где горе поет что-то

вроде «романса Лоизы» Пюже, где страсти подобны полковнику

в трауре на сцене театра Жимназ, — словом, где все фальшиво,

как школьная комедия или деревенское пианино.

На другой день.

<...> Летом почти обнаженные дети — прелестны. Я люблю

малышей — зверят, котят, ребят. <...>

Все идет к народу и уходит от королей: в романах интерес

перешел от королевских злоключений к злоключениям простых

смертных, от Приама к Биротто *. <...>

1 сентября.

Мы едем с Шарлем Жуффруа в Шамбор. Право же, то, что

существует на самом деле, более нелепо, чем любая выдумка, и

воображенью не угнаться за действительностью. Вот с нами

Жуффруа, сын философа; чтобы сделать в правленье сего го