ский предрассудок, — но о черном лебеде, набросившемся на

белого: «Я сама про это читала...» Вкусы а-ля Руссо, «шишка»

религиозности, обращенной на естественную историю.

Париж: восторгается обновленной красотой города. «Я ча

сто нарочно хожу посмотреть на Лувр, он так красив, просто

восхитителен... А эти магазины, «Лувр»! Отель «Лувр»!.. Я обе

дала там, всего за шесть франков: это не так уж дорого; мой

отец знает все их уловки».

У этой женщины — коммерческая смекалка: едва вы ска

жете, что у вас, конечно, нет особенных знакомств среди галан

терейных торговцев, как она тут же вам перечислит все имею

щиеся в ее лавке предметы мужского туалета: подтяжки,

перчатки... Не забывает расхвалить всех своих постоянных

покупательниц. Затем начинает сетовать: «Что ж вы хотите?

Мы — не коммерсанты: где уж тут нажиться при нашей чест

ности, порядочности, при таких расходах. Торговать — это не

для нас... Знали б вы, что такое нынешняя торговля!»

Ездит в Париж к началу каждого сезона и запасается жур

налами мод.

Сентиментальности, с нотками сердечного волнения, по по

воду Монтионовской премии *. Щеголяет своей артистично

стью, говоря об одной рыжей женщине: «Люблю таких: при

ярком свете она похожа на американку... Но, быть может, это

только на вкус художника». Говорит, что иметь дело с дам

скими нарядами потруднее, чем унаваживать землю. «Ах! Эти

руки, перебирающие красивые тряпки, умеют прятать горести,

1 Как очевидец ( лат. ) .

187

показывая лишь привлекательное». Бульварная тирада, стиль

«Женни-работницы»: * счастливая жизнь в хижине. Грустные

воспоминания об исчезнувших дилижансах, разбитная речь,

рисующая суматоху, производимую ими в селеньях, жителей,

выскакивающих на порог дома, и т. д. «Это было так потешно!»

Характерное для парижанки стремление делать себе рекламу,

намекая на свое знакомство с людьми известными и расхвали

вая литераторов: она говорит о Фредерике Тома, перечисляет

его книги.

Эта модистка — воплощение заурядной порядочной жен

щины. Всю поэтичность, которой брызжет от женщины, она

узнала и переняла из романов и театра. Дух, мышление,

улыбка, восторги — сплошное попугайство, в сущности же —

это г-н Прюдом, но скрытый и приукрашенный видимостью

идеи и женского чувства, придающей пошлости этой мещанки

тон, пригодный в любом слое общества, в любом положении, в

любом разговоре. Миленькая фальшивая скрипка, душа кото

рой только дуновение ветра, трескучая фраза. Эта женщина,

правда, не говорила небель, она говорила пантомина: целые

миры разделяют эти два слова. <...>

Можно сочинить на мотив песенки Леонида воображаемое

строгое внушение, каковое человечество получает от мило

сердного господа в ответ на свои сетования:

Господь, пещась о человеке

Разочек года в полтора,

Намедни рек, разверзнув веки

И трижды плюнувши с утра:

— О чем вы стонете всечасно?

Ведь есть у вас вино...

и т. д. и т. д.

Тьфу, господи! О чем же стоны?

Ведь вам почти что ваших чад

Родят почти что ваши жены,

Почти невинных дочек вам растят!

Тьфу, господи! О чем же стоны?

Я не так счастлив, как люди, облеченные верой в бога,

словно фланелевым жилетом, который они не снимают даже на

ночь. Солнце или дождь, протухшая рыба или хорошо приго

товленная дичь побуждают меня верить или сомневаться.

В преуспеянии мошенников также ощущается пособничество

провидения, не побуждающее меня к вере. Вечная жизнь

188

меня прельщает, когда я думаю о матери или о нас с братом.

Но бессмертие для всех, бессмертие общедоступное меня не

волнует. И вот я — материалист.

Когда же я размышляю о том, что мои понятия — это столк

новение моих ощущений, что все нематериальное и духовное