эпоху Империи. С обеих сторон — две палисандровые рамочки;

в одной — эта самая брошь в натуре, ножик, табакерка, очки,

игольник, ножницы, зуб покойной; другая, посвященная Импе

ратору и подаренная «генералом Гурго», содержит землю и

веточку ивы со Святой Елены.

Рядом с камином — письменный стол розового дерева, на

котором стоит большой белый ящик со словарем Бешереля и

кипами бумаг, как у стряпчего.

Посреди комнаты — большое старинное бюро розового де

рева, с медными, совсем позеленевшими инкрустациями; на

нем — пюпитр, испещренный пятнами, словно у школьника.

Рядом с пюпитром — свеча в медном подсвечнике, железные

щипцы для снятия нагара, без одной ручки, чернильницы и

180

множество всяких безымянных вещей. Для сидения — кресло

орехового дерева, сквозь белый чехол которого проглядывают

круглые подлокотники — сделанные из ножек стула! — и два

стула с соломенными плетеными сиденьями.

Я забыл о домашнем божке, Беранже (на литографиях, на

гравюрах, на картонных барельефах, — с руками в карманах и

выпяченным толстым животом), о его многочисленных изда

ниях, среди которых есть особенно любимое хозяином издание

1822 года, купленное им еще в пору студенчества и хранимое в

среднем ящике бюро.

Это — кабинет, чтобы грабить деньги, логово, где притаи

лось потомство скупщиков национальных имуществ, восстано

вителей крупной собственности во Франции, но собственности

не производительной, а прикрывающей одну только скупость,

недостижимую для мольеровского «Скупого» и даже для

Гранде.

В этом кабинете засел человек, который продавливает под

собою стул, время от времени всасывает воздух, как кашалот,

и с усилием отхаркивает огромные сгустки мокроты, запол

няющей, казалось бы, все его внутренности. Прямо на округ

лых, расплывшихся по спинке стула плечах, без шеи, — тол

стая физиономия: глаза, прикрытые зелеными очками, козли

ный чувственный нос, как у Франциска I, слюнявая лоханка

вяло очерченного рта между грязно-серыми, с неделю не бри

тыми щеками. Налившееся кровью лицо, когда он смеется,

когда поет «Куманька Сабрена»; пасть, подобная маске фавна,

с улыбкой тарасконского чучела *, урчащая от циничного, за

стрявшего в глотке смеха... Помесь Фарнезского быка с цер

ковным певчим.

Это — тип: это — либеральная партия эпохи Реставрации, с

ее предрассудками, завистью, ограниченностью, стремлением

всегда и во всем видеть козни иезуитов, со всеми дурацкими

выдумками старого «Конститюсьоннеля» *. Раздражен против

дворянской частицы «де», но любит упомянуть об аристокра

тическом происхождении своей матери. По натуре он — кре

стьянин, любящий только безобразное, предпочитающий ла

чугу, деревенскую хижину, упорно пользующийся сальными

свечами; мыло в голубых прожилках, с продетой посредине

веревочкой, праздно висит у него в кухне над очагом; его

стесняет и ему неприятно все то, что может напомнить о чи

стоте, комфорте и цивилизации; ему хотелось бы все подчинить

своим эгоистическим вкусам, и поэтому он — ярый сторонник

законов против роскоши.

181

Постоянно испытывая потребность в ночном горшке, он то

и дело обрывает разговор: «Жаннета, Жаннета, подайте бу

тылку, не то я обмочу штаны!» Он подозревает у себя диабет и

без конца исследует свою мочу. И все эти разглагольствования

об астрономии, многословные излияния относительно звезд,

бога, с которым он запанибрата, поминутно прерываются от

лучками — чтобы помочиться — или жалобами на превышение

двухлитровой нормы.

Лицемер во всех своих чувствах, он непристойно притво

ряется, что чтит свою мать, что страстно любит жену, которую

улещает, как тот боров у Гранвиля *, а между тем без конца

обманывает со служанками; говорит сыну напыщенные фразы

в стиле Прюдома: «Моя последняя мысль будет о тебе», — и за