внушить доверие кому-нибудь, рад оказанному вниманию,

из которого никогда не извлекает для себя выгоды. По свое

му нынешнему положению он — аптекарский ученик-люби-

тель.

Положительно я уважаю его больше, чем многих других,

окружающих меня: недостаток этого малого, правда, в том, что

он якшается со всяким сбродом, но он поделится куском хлеба

с первым встречным, он чужд притворства, не способен преодо

левать свою антипатию или льстить кому-нибудь, чтоб полу

чить заказ; потаскун, грубоват, но с нежной и тонкой душой;

никогда не завидует; он — великий скептик, обещал своей ма

тери в качестве новогоднего подарка намордник, но, подшучи

вая над ней и не выкрикивая, как в театре: «Моя мать, моя

мать», — отправил ей почти половину заработанного в этом

году; на проклятье, посланное матерью за то, что он не пови

дался с ней в Сен-Жермене на Новый год, он ответил: «Я не

мог, потому что... купил марку для письма к тебе, и из-за этого

остался на весь день без курева!» <...>

Прюдом — тип очень любопытный; у нас были типы харак

теров, как Тюркаре * и т. п., но Прюдом — это карикатура на

разум. < . . . >

194

Воскресенье, 16 января.

Отправляемся в Музей посмотреть реставрацию старинных

картин, начатую под руководством г-на Вийо. Неслыханное

дело, чтобы могли дозволить нечто подобное. Это напоминает

реставрацию торговца картинами, намеревающегося продать

мазню американцам. Картины Лесюэра и Рубенса уже обрабо

таны. Что до полотен Лесюэра, то утрата, на мой взгляд, неве

лика, но картины Рубенса! Они похожи на музыку, в которой

изъяты полутона: все кричит, все вопит, словно взбесившийся

фаянс... Ах, это должно прийтись по вкусу нашим буржуа!

И ни одного протестующего голоса, чтобы приостановить этот

вандализм, самый наглый и самый убежденный в своей пра

воте, какой я когда-либо видел. Г-н Вийо — принадлежность

г-на Ньеверкерка, тот — принадлежность принцессы Матиль

ды, она же — принадлежность и т. д. ... Получилось бы выступ

ление против правительства!

По правде говоря, эти картины, лишенные своего золо

тистого налета, повергли нас в большие сомнения. Время —

великий наставник; быть может, и великий живописец? Да,

перед этими полотнами Рубенса, превратившимися просто в

декорации, мы задавали себе вопрос: уж не время ли создает

эти теплые и мягкие тона, прославленный колорит мастеров?

Видели новое превосходнейшее произведение Рембрандта:

освежеванный и подвешенный бык. Вот живопись, вот худож

ник! Остальное — сплошная литературщина. От Пуссена до

Делароша, включая Давида, — что за вымученное искусство!

24 января.

Нынче вечером мы обедаем в семейном кругу по случаю по

молвки одного из наших родственников, Альфонса де Кур-

мон, — малого, промотавшего три четверти своего состояния и

ухватившегося за одну почти наследницу из Бельгии, на ко

торой он собирается жениться. Я сижу рядом с ним за столом,

и вот что он говорит: «Дорогой мой, полтора года я искал себе

невесту. Я завязал отношения с одним кюре». — «На Шоссе

д'Антен?» — «Да». — «С аббатом Кароном?» — «Нет... Было сви

дание; девица мне не понравилась, и отец оказался легитими

стом, — таким легитимистом, что это меня раздражало... Ну, а

про эту не скажешь, конечно, что она хороша собой — ты же

видишь, она не красива; но у нее уже теперь состояние в два

раза больше, чем у папочки». Папочка — это он сам. Можно

сколько угодно знать жизнь — все равно мороз дерет по коже.

13*

195

Пятница, 28 января.

< . . . > Н а ш век? Сначала — пятнадцать лет тирании, сабле-

носцев, Люса де Лансиваля, славы Цирка *, заткнутого рта цен

зуры, высоких талий. Затем — пятнадцать лет либеральной бол