Да, это действительно ужасно — склоняться над телом, в ко

тором, кажется, все угасло и теплится одно лишь животное

существование, и слушать, как в него возвращается прошлое,

словно призрак в покинутое жилище! А потом эти секреты,

которые вот-вот будут высказаны, и только случайно их что-то

задерживает; эта тайна мысли, не контролируемой сознанием,

этот голос в совсем темной комнате, — страшно, как будто бре

дит труп...

Потом встают впечатления сегодняшнего дня. Она повто

ряет слова, сказанные ею всего лишь несколько часов назад и

еще не остывшие в памяти. Ей надо уговорить одного господина

признать своим ребенка, — ребенка, принятого ею у роженицы.

И, странное дело, эта женщина, чья речь и интонации всегда

так простонародны, говорит сейчас не только очень правильно,

но еще и с дикцией превосходной актрисы. Порою она обра

щается к сердцу этого человека; но чаще всего это — ирония,

ирония приглушенная и взволнованная, почти каждый раз пере-

214

ходящая в нервный смех. Ее пыл, аргументация, красноречие,

великолепное умение говорить смущают меня, я восхищен, как

лучшей сценой в театре. Только у Рашели мне приходилось

слышать вот так произнесенные слова, так брошенные фразы.

В ее голосе временами появляются грудные ноты мадемуазель

Тюилье. Ибо голос ее изменился, приобрел каким-то образом

другую тональность, в нем зазвучали горечь и боль.

Когда я ее разбудил, глаза ее были полны слез и первых

пробудившихся в ней воспоминаний; я ничего ей не подсказы

вал, но она тут же сама заговорила о своем детстве, молодости,

об отце, о своем любовнике.

Жизор, с 6 по 24 сентября.

< . . . > Насколько написанное слово, книга превосходит бе

седу! Самая плохая книга, самая легковесная и пустая — это

как бы корда, определяющая границы движения мысли, арену

истины. <...>

Две силы уравновешивают человека и противостоят его воле:

перемена и привычка. <...>

Ипполит Пасси, человек, вечно разглагольствующий о равен

стве 89-го года, провозглашающий на каждом слове смертный

приговор кастам и ненависть к аристократии, написавший про

тив аристократии книгу * и постоянно ее цитирующий, подхо

дит позавчера к своей свояченице и говорит ей: «Мне, пони

маете ли, необходимо снять квартиру на втором этаже. Прихо

дят ко мне люди такие почтенные, такие знатные, не могу же

я заставлять их подыматься на пятый этаж. Неудобно, чтобы

и с семьей-то они нашей встречались... Я знаком с русской

знатью, бываю в самом высшем обществе. Эдгар чуть было не

женился на молодой особе, род которой древнее царского...

Ох! Трудно будет его женить. Я создал нашей семье извест

ность. И при его имени ему нужна только такая невеста».

8 октября.

Придумали заглавие для книги, которую надо написать и

которую мы напишем: «Неведомая история Наполеона» *.

15 и 16 октября.

Эдуард везет нас на два дня в Комри, к своему отцу, в одно

из тех поместий, под Парижем, в которые вкладывают сто ты

сяч франков, чтобы получить каких-нибудь тридцать, — более

215

всего положение землевладельцев смахивает на положение

отцов.

Идем посмотреть Руайомон *, тот маленький фаланстер, тот

маленький затерянный оазис высшего общества, о котором в дни

нашей молодости Лефевр нам все уши прожужжал. Общество

вымерло! Ушло былое веселье! Остались только г-жа Бертье и

Фруадюр, престарелая чета, когда-то свидетели великолепных

празднеств, видевшие театр маркиза Белиссанса, когда на сцену

выводили настоящих лошадей, а декорацией служила настоя

щая мельница!

Сейчас тут только низенькие потемневшие домишки, похо

жие на старых ворчунов; парк попал во владение комиссионеру

по поставке угля, монастырская галерея застеклена, и в ее

окнах между черными водостоками висят безобразные краше

ные ткани; в саду же, среди зелени, развлекаются фабричные