тиворечащая тому, что происходит на сцене! <...>

Суббота, 25 февраля

Приходил Флобер. Доказательство провинциального упор¬

ства этой натуры, его одержимости работой — рассказ о сног

сшибательных дурачествах в Руане, продолжавшихся почти два

года. Читает отрывки из трагедии об открытии вакцины для

оспопрививания *, которую он набросал вместе с Буйе в чистей

ших принципах Мармонтеля (в ней все, даже «дырявый как

решето», выражено метафорами, строк по восемь длиной), —

трагедии, которая еще раз показывает бычье упорство этого ума,

заметное и в его шутках, каждая из которых стоит четверти

часа зубоскальства.

По выходе из коллежа он много писал, но ни разу ничего не

напечатал, если не считать двух статеек в руанской газете *. Со

жалеет, что не смог опубликовать роман в полсотни страниц,

написанный им сразу по окончании коллежа: посещение скуча

ющим молодым человеком проститутки, — психологический ро

ман, сверх меры изобилующий личными переживаниями.

По сути, Флобер — натура искренняя, прямая, открытая,

полная сил, но ему не хватает тех цепких атомов, которые пре

вращают знакомство в дружбу. Мы стоим на той же точке, что

и в день нашей первой встречи, и когда мы приглашаем его на

обед, он говорит, что очень жаль, но он может работать только

вечером. О, смешное заблуждение! Люди, о которых обыватель

237

думает, что их жизнь сплошной праздник, сплошные оргии, что

они берут от жизни вдвое больше, чем другие, на самом деле

не располагают свободным вечером, чтобы провести его с друзь

ями, в обществе! Одинокие труженики, ушедшие в себя, уда

лившиеся от жизни, с одной только мыслью, с одной работой!

Мольер — это великий подъем буржуазии, великая духов

ная декларация третьего сословия. Установление здравого

смысла и практического разума, конец рыцарства и всяческой

поэзии. Женщина, любовь, все благородные и изящные сума

сбродства подогнаны под узкую мерку супружеской жизни и

приданого. Любой порыв и непосредственное движение души

предусматриваются и выправляются. Корнель — последний ге

рольд дворянства; Мольер — первый поэт буржуазии.

27 февраля.

В простом объявлении о распродаже вещей умершего — все

существование человека: «Салонный пистолет, черепаховый

лорнет, трость с золотым набалдашником, булавка с бриллиан

тами».

4 марта.

Перелистал «Легенду веков» Гюго. Прежде всего меня по

ражает аналогия с картинами Декана. Шаг за шагом можно

было бы проследить в произведениях художника разделенную

на циклы и звенья эпопею поэта. Разве султанская свинья не

тот же «Турецкий мясник»? Разве евангельские пейзажи не те

же многочисленные пейзажи из «Самсона»? Да, живописная

поэзия, густо положенные краски... А не принижается ли перо

таким соперничеством с кистью? Чудо, оброненное Библией, —

Вооз. Но сколько усилий, шаржированной силы, поддельной

титаничности, ребяческой погони за звучными словами, кото

рыми опьяняется рифма! Не знаю почему, эти последние стихи

Гюго напоминают мне перламутровые яйца, красующиеся в

парфюмерных лавках, предмет вожделения гулящих девок:

яйцо открывается, и там, в окружении тисненых золотых ли

стиков, флакончик с мускусными духами, способными свалить

и верблюда.

Об этом говорим с Флобером, которого пришли навестить.

Что он в особенности заметил у Гюго, так это отсутствие мысли,

хотя тот и выдает себя за мыслителя. Флоберу это нравится, и

вот почему: «Гюго не мыслитель, он сама природа! Врос в нее

по пояс. В крови у него древесный сок».

238

Потом переходим на комедию мести, которой требует наше

время, но публика не выдержит, — нечто вроде пьесы под загла

вием «Враки». И все трое единодушно решаем, что нет более