от жары на балу. Он идет, подымается к нам, едва волоча ноги,

и, усевшись у камина, признается, что был момент на улице,

когда он думал, что не дойдет. Потом он засыпает, по-детски

очаровательно подшучивая — у него всегда это так хорошо по

лучается — над балом, над тем, каких безумств мы там могли бы

натворить.

Воскресенье, 5 февраля.

Завтрак у Флобера. Буйе рассказывает нам красивую исто

рию * об одной из сестер милосердия Руанского госпиталя, где

он работал в качестве интерна. Можно было понять, что речь

шла о платонической любви к другу Буйе, тоже интерну.

Однажды утром Буйе находит его повесившимся. Сестры

подчинялись уставу затворничества и выходили в сад госпиталя

235

только в день причастия. Сестра входит в комнату умершего,

опускается на колени; в течение четверти часа молится без

слов. Буйе молча вкладывает ей в руку прядь волос покойного.

Никогда потом она с ним об этом не говорила, но с тех пор

стала к нему очень внимательной.

В пять часов приходит Сен-Виктор и тепло, словами, иду

щими от всей души, так сказать, от самого сердца его ума, го

ворит нам, что за последние пятнадцать лет «Госпожа Бовари»

и наш роман — единственно подлинные произведения. Он хо

тел посвятить нам фельетон. Но Гэфф — Сен-Виктор показы

вает его письмо — оставляет фельетон за собой, хочет отомстить

за Флориссака. Сен-Виктор, оставшись наедине с Гэффом, по

советовал ему соблюдать предельную вежливость. Да, все как

полагается. Забавно, что честь литературы станет защищать

продажная душа. Этот мир — смехотворная комедия.

Понедельник, 6 февраля.

Приходит с добродушным и заинтересованным видом

Монселе, похожий на аббата из-за своей слоновой болезни, и с

улыбкой сообщает нам, что пришел за «модным произведе

нием». Он говорит еще, наполовину сохраняя свою улыбку, что

хочет вплотную заняться вопросами нравственности в своем от

чете для «Прессы». Чувствуем, что этот человек полон злобы к

нам из-за нашего положения и нашего домашнего очага, полон

зависти, как автор «Истории революционного трибунала» к ис

торикам, создавшим «Общество» и «Марию-Антуанетту», полон

злобы за наши успехи, достигнутые на его поприще, и полон

к тому же недоброжелательства голодранца к обладателям ме

бели Бове.

Значит, у Гэффа не хватило мужества напасть на нас, и он

подыскал себе журналистика, дабы тот выступил pro domo

sua 1. В былые времена, когда литератор затрагивал вельможу,

тот посылал своих детей поколотить обидчика; теперь же, по

пробуй кто затронуть банкира или его любимчика, банкир по

ручает наемному пасквилянтику оскорбить писателя... Спра

шиваю себя, много ли выиграла от этого честь литературы?

Вечером, у Дантю, мы сталкиваемся с Фурнье, и он сооб

щает, что высказался о нас в «Патри» *. Едва мы успели побла

годарить его, как он исчезает. Читаю его статью — это разнос

и защиту добропорядочности литераторов. Кажется, что против

1 Здесь: вместо него ( лат. ) .

236

нас и нашей книги несется улюлюканье, и вся литература це

ликом, видно, решила объявить себя блюстительницей чести

Монбайара и разных там Кутюр а и Нашеттов *. Особенно и

«Обществе литераторов» взбесились все, как один. Узнаем о

статье Понмартена. Он единственный и, вне всяких сомнений,

останется единственным, кто поддерживает нас в печати. Гово

рят, что это Жанен взял на себя труд разделаться в «Ревю де

Пари» с «Провинциальной знаменитостью в Париже» *.

Четверг, 9 февраля.

< . . . > Один, два, три тома... Бегать, ходить, писать, думать...

И это я, рожденный быть ящерицей на озаренной солнцем, хо

рошо мне знакомой стене Виллы Памфили! *

Слова! Слова! Религия милосердия сжигает, религия брат¬

ства гильотинирует... История! Революции! Афиша, всегда про