торую у вас на глазах насилует столько немощных.

Быть может, когда-нибудь эти строки, написанные нами

хладнокровно и без отчаяния, научат мужеству тружеников

другого века. Пускай же они знают, что после десяти лет ра

боты и выпуска в свет пятнадцати томов, после стольких бес

сонных ночей и стольких доказательств добросовестности, после

успехов, после написания исторического труда, получившего в

Европе должную оценку, наконец, после этого романа, в кото

ром даже нападающие признают силу мастерства, — ни один

240

журнал, ни одна газета, большая или маленькая, не протянули

нам дружеской руки, и мы спрашиваем себя, не придется ли

нам следующий наш роман издавать за свой счет. А между тем

самых жалких крохоборов эрудиции и самых мелкотравчатых

кропателей новелл печатают, оплачивают, переиздают! Но если

бы в наше время приходилось защищаться только против од

них дураков, людей бездарных, никому, в сущности, не мешаю

щих! Нет, приходится бороться, и притом безоружными, против

очковтирателей, против успеха всяких Уссэ и Фейдо, вознесен

ных рекламой, против успеха, создаваемого договорами, по ко¬

торым автор обязуется заплатить шесть тысяч франков за объ

явления и только тогда получить гонорар.

Суббота, 17 марта.

Самая приятная вещь на свете: хороший актер в плохой

пьесе. Смотрел Полена Менье в «Лионском курьере» *. Лучший

в наши дни актер, великолепный создатель типа: игра, построен

ная на наблюдениях, словно романы с натуры. Игра по-совре-

менному, когда все изучено, взято из самой жизни. Голос, под

слушанный в трущобах, костюм, жесты, мимика, выразитель

ность плеч, подсмотренные в какой-нибудь малине, взятые у

живых людей; маска преступника, в которой сочетаются морды

гориллы и лягушки. — Итак, в наш век правда обнаруживается

и поражает повсюду: в романе, переходящем в роман нравов,

в пьесе, переходящей в драму, и даже в акварели, впервые от

важившейся на передачу яркости тонов, соответствующих при

роде.

Полен Менье — единственный сегодня актер, заставляю

щий зал содрогаться и чувствовать, что холодок пробегает по

спине, как в былые дни при игре Фредерика Леметра. < . . . >

26 марта.

Прочел в последнем томе сочинений г-на Тьера десять строк

о Наполеоне в Фонтенебло *. Как! Удар грома, обрушившийся

на Титана, погребение заживо Карла V — обо всем этом расска

зывает какой-то Прюдом, который под конец, хлопнув себя по

ляжкам, разражается, строчек на восемь, сравнением своего ге

роя с величественным и прекрасным дубом, теряющим к осени

листву!

Бывают дни, когда я спрашиваю себя, не объясняется ли

чудовищный успех Скриба и Тьера тем, что каждый читающий

их заурядный человек в глубине души убежден, что если бы он

16 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

241

взялся сочинять пьесу или писать историю, то сочинил бы пьесу

г-на Скриба, написал бы историю, как г-н Тьер. Не унижать

публику — вот великий секрет этих удачливых посредственно

стей, любимчиков фортуны. Тут то же самое, что рассказывал

Флобер: рядом с ним, в каком-то театре на Бульваре, сидели

две привратницы и предсказывали, сцену за сценой, все, что

произойдет в каждом действии; они находили, что у г-на Ден-

нери, столь хорошо угадавшего их вкусы, большой талант. <...>

Воскресенье, 1 апреля.

Беседуем с Флобером о моде у влюбленных, о перемене в

способах обольщения женщины, об ухватках соблазнителя, об

новляющихся примерно каждые десять лет, и находим, что

мрачный любовник 1830 года устарел. Кто пришел ему на

смену? Шутник, имитатор. Думаю, что это театр так повлиял на

женщину. Раньше был Антони * — Фредерик Леметр. Ныне —

Грассо. Именно господствующий, преобладающий над всем ак

тер и задает тон обольщению и манерам влюбленного.