Находим Флобера усталым, погибающим, почти одуревшим

от работы. Ничего, кроме работы, в жизни этого человека, во

преки советам Лукиана — работать достаточно шесть часов,

остальные часы пишут людям, букву за буквой: «Живите!»

Правда, только Скрибы позволяют себе сидеть за письмен

ным столом три часа, так что к завтраку их трудовой день окон

чен. Для того чтобы писать, нужно горение, а оно приходит

медленно, после долгих часов непосредственного труда с пером

в руках.

Рисунок Ватто — это силуэт, линия, зарисовка внешнего об

лика, в котором схвачено самое характерное, душа, движение,

сладострастие, одухотворенность. Рисунок Прюдона, напро

тив, — торжество света; это само солнце, изображенное при по

мощи лучей; очертания в его рисунке зыбкие, как бы отражаю

щие игру света; поэтому в рисунках Прюдона нет остроумия.

В них есть все остальное. < . . . >

9 апреля.

Встречаю Морера, который, завидев меня, поспешно застеги

вает на порыжелую пуговицу свой редингот, краснея за несве

жую рубашку. Рассказывает мне, что покидает «Иллюстрасьон»,

запроданную правительству. Отказывается от своего хлеба.

«Что поделать! — говорит он нам. — У меня нет мнений, но все-

таки есть антипатии...» Много ли найдется таких людей?

242

10 апреля.

Флобер едет в Круассе сговаривать свою племянницу * и за

шел попрощаться с нами. Подробно рассказывает нам об одной

выдумке, немало занимавшей его в юности. Они с приятелями,

в особенности с одним наиболее близким, с товарищем по

коллежу Ле Пуаттвеном, — человеком очень сильным в метафи

зике, суховатым, но чрезвычайно глубокомысленным, создали

некое воображаемое существо и поочередно пользовались его об

личьем и голосом для выражения присущего им духа издевки.

Существо это, довольно трудно поддающееся определению,

называлось общим, родовым именем Малый и по типу очень на

поминало Пантагрюэля. Оно представляло собой издевку над

материализмом и романтизмом, карикатуру на философию

Гольбаха. Флобер и его друзья присвоили ему все атрибуты жи

вого существа, совершенно реальные проявления человеческого

характера, к тому же усложненные различной провинциальной

чепухой. Шутка эта была тяжеловесная, упорная, терпеливая,

непрестанная, героическая, вечная, как шутки в захолустном

городке или у немцев.

У Малого были характерные жесты — жесты автомата, от

рывистый и пронзительный смех, совсем на смех непохожий,

была огромная физическая сила.

Об этом странном создании, по-настоящему завладевшем

ими и заворожившем их, пожалуй, ничто не даст лучшего пред

ставления, чем традиционная шутка, повторяемая каждый раз,

когда они проходили мимо Руанского собора. Тотчас же один

говорил: «Как прекрасна эта готика, как облагораживает душу!»

И тотчас же другой, изображавший в тот день Малого, отвечал,

пуская в ход его жесты и смех: «Да, прекрасно... И Варфоло

меевская ночь тоже! И Нантский эдикт, и каратели-драгуны —

они тоже прекрасны!»

Красноречие Малого особенно процветало в пародиях на

знаменитые процессы, разыгрываемых в большой бильярдной

отца Флобера при Руанском госпитале. Часа три подряд зву

чали самые уморительные выступления защитников, надгроб

ные славословия живым, потоки непристойных судебных сло

вопрений.

Была у Малого и целая повесть его жизни, к которой каж

дый добавлял свою страничку. Он писал стихи и кончал тем,

что становился содержателем «Дома Фарсов», где бывали

«Праздники дерьма», во время очищения желудка, и тогда по

коридорам гулко раздавались команды: «Три ведра дерьма в

16*

243

четырнадцатый! Двенадцать горшков в восьмой!» Творение,

таким образом, впадало во что-то близкое к де Саду. Удиви

тельное дело этот де Сад, он, куда ни глянь, везде возникает у

Флобера, словно маячит на его горизонте. Флобер уверяет, од

нако, что в ту пору не читал де Сада.