терпит, разрешает, одобряет, отнюдь не преследуя их авторов.

Судебное преследование оно приберегает лишь для таких лю

дей, как Флобер и как мы. Я только что прочел одну такую кни

жонку под названием «Милашки» *, где черным по белому

напечатано слово «ж...». Остальное можно себе представить!

Порнографическая литература вполне устраивает нашу визан

тийскую империю — ведь такая литература ей служит. Мне

вспомнился куплет, вставленный в пьесу г-на Моккара «Вечный

Жид», которую я недавно видел в театре Амбигю. Смысл его

17 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

257

заключался в том, что не надо больше заниматься политикой, а

надо веселиться, шутить и наслаждаться. Народы, как и львов,

укрощают посредством мастурбации. Я решительно не знаю, кто

сейчас больше занимает Париж — Ригольбош, Гарибальди или

Леотар *.

22 августа.

Бродя по Отейлю, мы встретили Эдуарда Делессера, кото

рого узнали по его фотографии в газете. Он рассказал нам о

своих фотографических снимках и об омнибусе, который он обо

рудовал под фотографическую мастерскую, чтобы ездить в про

винцию. В Витре его приняли за зубодера — успех, о котором

он давно мечтал. Он привел нам забавный ответ одного бретон

ского крестьянина, которого он уговаривал сфотографироваться.

«Но ведь вас от этого не убудет», — сказал Делессер. «Ну и не

прибудет!» — отрезал крестьянин.

Мы вместе с Гаварни побывали на Севрском заводе. Невоз

можно представить себе более ловкого фокусника, волшебника,

кудесника, чем этот рабочий, который у вас на глазах берет

комок каолина и, положив на гончарный круг, дает ему подни

маться, расти, опадать, обретать и утрачивать тысячи форм,

претерпевать тысячи метаморфоз, превращаясь во мгновение

ока в вазу, чашку, стакан или салатницу, и одним прикоснове

нием пальцев — он работает без всяких инструментов — за

ставляет появляться и распадаться, опять появляться и опять

распадаться рельефный орнамент. И, пожалуй, еще большее

восхищение охватывает вас, когда, наполнив жидким каолином

гипсовую форму чашки и выплеснув затем всю жидкость, он

протягивает вам форму, в которой вы видите чашку, скор

лупку, — ей остается только высохнуть.

Музей... Какой позор! Ни следа севрского фарфора, крест

ной матерью которого была г-жа де Помпадур, ни одной вещицы

из королевских голубых сервизов, ни одного хорошего образца

XVIII века, ничего унаследованного от предшествующих ману

фактур — Сен-Клу или Венсена! Не меньший позор — совре

менные севрские изделия. Это идеальный фарфор в представле

нии буржуа, нечто такое, что способно навсегда очернить фран

цузский вкус — тарелки с пейзажами и вазы с картинками в

какой-то дурацкой манере. Ничего непринужденного, невыму-

ченного, нарисованного легкой и тонкой кистью, как распадаю

щиеся букеты на саксонском и китайском фарфоре. Ни единого

самородка. Погибшее искусство. Надобно все перевернуть, все

создать сызнова на этом пришедшем в упадок заводе!

258

Милейший человек, который показывает нам все,— г-н Саль-

вет а, товарищ одного из нас по пансиону; и мы поблагодарили

бы его куда более горячо, если бы он не настоял на том, чтобы

мы побывали у него на квартире, где его жена варит варенье,

окруженная выводком детей, а на стенах висят в рамках, как

картины, дежарденовские репродукции работ Лепуатвена.

В убранстве буржуазной квартиры есть нечто такое, что делает

меня холодным как лед.

24 августа.

В воскресенье, когда мы обедали у Шарля Эдмона, Обрие

пригласил всех присутствующих пообедать сегодня у него.

И вот мы пришли — Флобер, Сен-Виктор, Шарль Эдмон, Га-

леви, Клоден и еще Готье.

Квартира на шестом этаже, на улице Тетбу. Спальня, задра

пированная ситцем, и гостиная, где лепной потолок работы Фо-

стен Бессона обтянут переливчатым шелком. Все это выглядит