торым ты как за каменной стеной». И это расположение духа

его никогда не покидает — по всему дому разносятся его брюз

жание и брань, даже при родственнике, который пришел его

навестить, даже когда гость за столом.

Потом он переходит к грубому притворству, к лицемерному

самоуничижению, к покаяниям, стараясь растрогать и умилить,

прося прощения, жалуясь на недуги, которых у него нет; а

когда он чувствует, что заврался, он пытается обезоружить

жену разговорами о своей близкой смерти и гнусным заискива

нием.

Когда он был ребенком, отец привязывал его к кровати и

порол лозками с виноградника. Мать, черствая, холодная, бес

сердечная женщина, не выказывала ему никакой нежности. Он

был лишен материнской заботы и ласки. Его единственным ру

ководителем и духовным отцом стал бывший священник, женив

шийся во время террора на монахине, нечто вроде «Приврат

ника картезианцев» *. Этот человек сформировал его, а отец,

который в прошлом был присужден к тюремному заключению

за непристойное поведение во время какого-то шествия, укрепил

его в революционной вере и в свойственной буржуа ненависти

и зависти к сильным мира сего.

Девятнадцати лет он участвовал в заговорах и сидел в

тюрьме, этом «питомнике патриотов», как он говорил. Он осви

стал проповедь в церкви Пти-Пер *. Он нахлобучил на голову

шляпу, когда герцогиня Ангулемская проезжала в карете. Он

был франкмасоном, карбонарием, членом общества «Помоги

себе сам, и небо тебе поможет» *. В своей студенческой комнате

он держал ружья и патроны. Он кидал печеными яблоками в

карлиста Портеса и поклялся в ненависти к тиранам. Он сби

вал с ног полицейских, так что те летели вверх тормашками. Он

был арестован в годовщину смерти Лаллемана. Побывал в Кон-

сьержери и в Форс. Его едва не приговорили к смертной казни

за участие в Ларошельском заговоре *.

У других такие подвиги объясняются заблуждениями, у него

251

же завистью: он сам мне признался в этом однажды вечером,

разоткровенничавшись за стаканом вина. Он завидовал владель

цам замков, завидовал знати... А теперь — о, ирония судьбы! —

этот карбонарий, этот республиканец, — впрочем, только не по

части кошелька, — перед лицом социализма возвращается

вспять в своих взглядах, которые у него никогда не были убеж

дениями: теперь он чуть ли не призывает Генриха V, чтобы обе

зопасить свою собственность, чуть ли не признает, во имя сохра

нения земли за ее владельцем, необходимость и законность всего

того, на что он прежде нападал. И забавно видеть, какие столк

новения, какие битвы повсечасно происходят между его преж

ними инстинктами и страхом: «Ах, если бы я знал, я встал бы

на их сторону и получил бы хорошее место... Хотя, конечно, это

помешало бы мне заниматься моими землями...» Вот в нем про

буждается прежней человек, и он разражается тирадой против

иезуитов; потом наступает пауза, и, затянувшись сигаретой, он,

явно через силу, пускается в смехотворные рассуждения о том,

что нужно различать хороших и плохих священников; и

вдруг — восхваление епископа Труа: «Здесь его, видите ли, не

любят. А знаете почему? О, если бы он был иезуит, ханжа, если

бы он ходил к обедне...»

Тирады против крупных землевладельцев департамента, а

затем, опять-таки через силу, — признание, что нужна аристо

кратия. И непрестанное негодование против пролетариев, у ко

торых, как он видит, посеянные им и подобными ему людьми се

мена революционных идей дают все более пышные всходы, про

тив заработной платы не менее трех франков в день, права на

труд, угрозы прогрессивного налога. Все это вместе образует

восхитительную канву комедии, где все время чувствуется тай

ная ущемленность этого человека.

И снова ирония судьбы: священники завладели его дочерью,

у которой не сходит с языка Сен-Жерменское предместье, где

она бывает, и архиепископ, сделавший ей визит после сбора по