шему свету, называют шикарным. Она носит шляпы от Лоры,

намеревается поручить воспитание своего сына духовному лицу

и вообще старается поступать так же, как другие, как те, кого

она ставит выше себя. Ей внушает ужас все, что считается не

подходящим для людей из хорошего общества, — кабачки, ложи

второго яруса, омнибусы и т. д.

Но в ней нет и следа той изысканности, которая исходит от

самих людей, а не сияет отраженным светом, ни следа врожден

ного аристократизма, который может быть присущ даже ме

щанке.

Что касается мужчин, то ее идеал — мужчина, который каж

дый день бреется, носит даже в деревне только шляпу, ни в

коем случае не фуражку, и одет так, точно сошел со страницы

модного журнала. Вот объяснение того успеха, которым хорошо

одетый мужчина обычно пользуется у женщин: все они сродни

моей племяннице.

Эта кукла как нельзя более типична для нашего времени.

Девицы черпают свой идеал отнюдь не из романов. Замужество,

которое дало бы им собственный выезд, и мужчина, одеваю

щийся у Альфреда, — вот и вся их мечта. Ни о чем ином они и

не помышляют. <...>

Да, искусство для искусства, искусство, которое ничего не до

казывает, музыка мыслей, гармония фразы, — вот наша вера,

наша совесть, наше исповедание... Но в силу противоречивости

убеждений, которая проявляется во всем, если человек не спо

собен лукавить с самим собою, иногда нам кажется, что не ве

лика честь всецело посвятить себя такому незначительному

254

призванию. Не мелко ли оставаться в стороне от событий сво

его времени, порвать связь с окружающими тебя людьми, чтобы

шлифовать фразы и, как мне пишет Флобер, вести борьбу с ас

сонансами? Сохранять чистоту духа, отказавшись от чтения га

зет, — это, быть может, жалкое безумие...

26 июня.

Здесь нет театра. Не зная, что делать, чем занять ум, какую

дать ему пищу, я отправился в суд, где в этот день слушались

уголовные дела.

В зале выбеленные известкой стены, печная труба, на окнах

жалюзи. Христос смотрит со стенки на гипсового Наполеона.

На скамье подсудимых — служанка тринадцати лет, несчастная

девочка, которая зарабатывала четыре франка в месяц у своей

хозяйки, женщины с хищным лицом, обвиняющей ее теперь в

краже ликеров и сиропов.

А вот и Правосудие. Посредине — председатель в похожем

на ошейник белом галстуке и очках в золотой оправе, сласто

любивый Прюдом, которого мы имели случай слышать в дили

жансе, когда он краснобайствовал, обольщая здешнюю моди

стку; а по обе стороны от него — судьи с невыразительными

лицами, с большими черными бакенбардами. Тучный товарищ

прокурора сидит, откинувшись на спинку кресла и опершись

локтем на свод законов, с непринужденностью пресыщенного

театрала в ложе Оперы. Напротив него расположился секретарь

суда, напоминающий черта на рисунках Домье, а ниже, у под

мостков, — судебный пристав с тупым лицом и заплывшими жи

ром глазами, в коротком черном плаще, похожем на сломанное

крыло летучей мыши.

Все это против девочки, и Христос, и Император тоже.

Право, когда вы глядите на эту несчастную девчонку, съежив

шуюся на своей скамье и прижимающую платок к глазам, еще

ребенка, начавшего жизнь с нищенства и не имевшего никакой

поддержки, никакого наставника, который мог бы охранить ее

от маленьких пороков, свойственных ее возрасту, — вас сначала

охватывают глубокая грусть и невольное чувство протеста, по

том непреодолимое сомнение в разуме и совести человечества,

потом сильнейшее отвращение к нему, наконец, приступ смеха:

Прюдом — председатель, обращаясь к отцу девочки, идиоту,

жившему нищенством, упрекает его в том, что он не развил в

своем ребенке «морального чувства». При этих словах отец об

виняемой обратил рассеянный взгляд на потолок. Девочку при-

255

говорили к четырем годам заключения в исправительном доме,