эта голая комната кажется особенно суровой — здесь власт

вуют труд и самоотречение. Высокие голые стены выкрашены

в красный цвет. На их фоне две фигуры с гробницы Медичи и

голова Моисея *. А в глубине, в углу, — громадная статуя, изо

бражающая Скорбь. Стол, заваленный книгами о рационализме,

о трансцендентной философии.

Среди всего этого — Кристоф, его бледное лицо, лицо ну

бийца. В зеркале — отражение натурщицы: она одевается, по

вернувшись к нам спиной. На вращающемся станке небольшая

статуя, запеленатая в мокрые тряпки, как будто она ранена,

из-под тряпок выглядывают выпуклости глины. Кристоф рас-

311

пеленывает ее, вынимает из какого-то ящика руку и, прикрепив

к торсу, вкладывает в нее деревянный меч; затем он медленно

поворачивает фигуру; ее поверхность покрыта патиной, которая

придает глине привлекательный вид. Это Фортуна, летящая на

колесе, под которым гибнут смертные твари; есть в ней что-то

от летящих фигурок Джованни да Болонья и Бенвенуто —

флорентийская школа.

Затем он показывает нам свою уже законченную фигуру —

«Человеческая Комедия»: * женщина с запрокинутой головой,

из-под сдвинутой смеющейся маски, прекрасно вылепленной,

видно залитое слезами лицо; змея, высовывающаяся из-за за

навеса, жалит ее в бедро.

Какой-то он странный, печальный и изысканный, этот

скульптор: в нем есть восторженность, но с легким налетом

меланхолии, — вероятно, больная печень; кажется, что под этой

холодной внешностью тлеют и медленно разгораются все его

философские, гуманные и республиканские идеи. Говорит нам

о том, как мало еще успел сделать: ведь ему нужно было на

учиться мыслить в ваянии подобно тому, как мыслят в литера

туре и живописи.

8 нюня.

<...> Вспомнился мне один забавный ответ, о котором на

днях я слышал от Вашетта. У маленького Байара — рисоваль

щика, племянника Байара-Скриба * — за какой-то долг описали

имущество. Вашетт застает у него судебного пристава. Осведо

мившись о сумме долга, Вашетт тотчас же уплачивает ее. При

став уходит.

— Ну-с, — спрашивает Вашетт у Байара, — и много у вас

таких долгов в Париже?

— Двадцать тысяч франков.

— Двадцать тысяч! Да вы же никогда не выпутаетесь...

— О нет, серьезных из них тысяч пятнадцать, шест

надцать. Остальное я задолжал приятелям, вот как сейчас

вам! < . . . >

Бар-на-Сене, 24 июня.

Просыпаюсь утром в комнате, сплошь увешанной портре

тами предков, устремляющих на меня свои глаза; все они в

костюмах, соответствующих их профессиям или излюбленным

занятиям, с наивными атрибутами, напоминающими символику

средневековья: врач изображен с томом Бурхаава в руке, кюре

с молитвенником, банкир — с векселем. Есть также гвардеец —

312

почти совсем уже выцветшая пастель; девочка с канарейкой на

плече; старуха с темным, суровым лицом — безутешная мать

того гвардейца, в двадцать лет убитого на дуэли.

Как ощущается в этих висящих рядом портретах, в этих

людях, облаченных в костюмы своих профессий, незыблемый

порядок прежнего общества — все они ценили свое сословие и

гордо носили одеяние, соответствующее их занятиям. Ныне

стряпчий велит изобразить себя в охотничьем костюме, а но

тариус — в виде светского льва.

Хороший то был обычай — передавать из поколения в по

коление семейные портреты, этим поддерживалась родовая

преемственность. Земля поглощала мертвых лишь по пояс.

Вместе с физическим типом по наследству передавался и тип

духовный. G этих скверных полотен на вас глядели как бы на

ставники вашей совести. Вас окружали те, кто служил вам при

мером. В такой комнате, увешанной фамильными портретами,

даже мысль о дурном поступке вызывала чувство неловкости.

«Деньги, деньги! Без них все впустую!» Таковы вечные раз

глагольствования моего кузена, при всех его сетованиях на