классифицируется. Мы философствуем по поводу маркиза

де Сада, теоретизируем по поводу Тардье. Мы срываем с любви

все покровы, поворачиваем ее во все стороны, мы словно раз

глядываем ее с помощью хирургического зеркала. Словом,

в эти беседы — настоящие исследования о любви XIX ве

ка — мы выкладываем материал для целой книги, которая ни

когда не будет написана, хотя это была бы превосходная книга:

«Естественная история любви». < . . . >

342

4 мая.

Один современный папаша, выговаривая сыну за его леность

и нежелание чем-либо заняться, обмолвился великолепной фра

зой: «Я-то, сударь, по крайней мере выполнил свой долг перед

родиной — я нажил состояние!»

Я могу назвать только двух-трех писателей, в чьей шкуре

охотно очутился бы. Я хотел бы, например, быть Генрихом

Гейне. Или же Бальзаком; впрочем, окажись я в шкуре баль

заковской славы, я чувствовал бы себя в ней так, словно на мне

толстая, неуклюжая одежда, а па ногах — башмаки Дю

пена *. < . . . >

Вторник, 6 мая.

После обеда, за кофе, Мария рассказывала о своей жизни, —

единственное, что может представлять интерес в разговорах та

кой любовницы, как она, да и вообще любой женщины.

Свою жизнь в Париже она начала продавщицей в лавке

колбасника Bep о– Дод а, — тот сказал как-то ее отцу: «У вас пре-

миленькая барышня и, видать, неглупая. Куда же вы собирае

тесь ее определить? В горничные? Отдайте-ка ее лучше в тор

говлю». Хозяевам колбасной она сразу пришлась по вкусу. Им

нравилось, что она «так деликатно режет». Ни крошечки, бы

вало, ни кусочка не пропадет, такая уж она способная, такая

старательная! Вставала в четыре часа утра, прибирала все полки

не хуже хозяев. Веро как-то похвалил ее своему собрату по ре

меслу, некоему Неве, с улицы Бобур, и тот решил ее перема

нить. Девчонка получала четыреста франков в месяц, да и те

выплачивались ее отцу, а он уж сам выдавал ей на наряды, —

правда, одевалась она всегда премило и носила наколки с рю

шем — они как раз вошли тогда в моду. Неве предлагает на сто

франков больше; она переходит к нему.

В этой лавке на улице Бобур — знакомство с молодым чело

веком. Ей было тогда тринадцать лет, она была очаровательна —

белокурая, крепенькая. Как-то, получая у нее сдачу, он пожал

ей руку. И вот заходит уже каждый день, втирается в дом к хо

зяевам. Приходит с двумя собаками, — наверно, им он скармли

вал колбасу, которую покупал в лавке. Сдружился с хозяевами,

отрекомендовавшись архитектором, живущим по соседству. Он

и вправду снял квартирку в доме напротив, и консьержка того

343

дома, которой он хорошо платил, нахвалиться им не могла. Ча

стенько обедал у Неве.

Так продолжается с год. И вот однажды он приглашает хо

зяйку в театр, а билеты взяты на четверг — день, когда та за

нята в лавке, потому что накануне, в среду, делались закупки

на Центральном рынке. Тогда он просит отпустить с ним маде

муазель Марию. Хозяева сперва предлагают взять еще и дру

гую продавщицу, но он говорит, что есть только два билета, и,

так как ему доверяли, Марию отпустили с ним. Пришли во

Французский театр; сидели в ложе. Мария до сих пор помнит,

как она смотрелась во все зеркала. Каждый раз, когда падал

занавес, она думала, что представление кончилось и надо идти

домой. А когда оно в самом деле кончилось, ждала продол

жения.

После театра они очутились в каком-то саду, — кажется, это

был сад Пале-Рояля. Потом оказалось, что он перевел свои часы

назад, и только когда они уже вышли из сада и шли по улице, —

может быть, это была улица Мулен, она не помнит, все было

как во сне, — он сказал ей правду: уже два часа ночи! Она

ужасно испугалась, стала плакать, умоляла поскорее проводить

ее домой... «Вы любите меня?» — «Да, да, очень люблю, но