которому учат в коллеже. Академические народы, академиче

ское искусство, академические эпохи — все это продолжает су

ществовать только ради вящей славы престарелых преподава

телей и ради их окладов. Вся эта красота скучна, словно урок,

заданный в наказание, — и я берусь за альбом японского искус

ства, погружаюсь в эти красочные сны... По существу, грече

ское искусство не более как обожествленная фотография чело¬

веческого тела, представление о мире, присущее чисто мате

риальной цивилизации. < . . . >

У буржуа существует восхитительный евфемизм для обоз

начения собственной скаредности. В их устах быть скупым —

значит «собирать дочерям на приданое». <...>

349

Воскресенье, 8 июня.

Вместе с Сен-Виктором мы, словно приказчики, отправились

на загородную прогулку. По дороге на вокзал мы говорили о

том, что, в сущности, человечество (и это, несомненно, к его

чести) — величайший Дон-Кихот. Правда, его неизменно сопро

вождает Санчо, то есть Разум, Здравый смысл. Но Дон-Кихот

чаще всего берет верх, — ведь самые великие свои усилия чело

вечество сделало ради чистых идей, ради них были принесены

самые большие жертвы. Великий тому пример — гроб госпо-

ден, отвлеченная идея, ради которой вчера еще пришел в дви

жение весь мир *.

В Буживале мы шли вдоль Сены. На острове, в высокой

траве, какие-то люди читали вслух статью из «Фигаро».

Гребцы в красных фуфайках пели романсы Над о. На повороте,

возле ивы, Сен-Виктор повстречал какого-то знакомого, по виду

мелкого маклера. Долго бродили в поисках уголка, пока нако

нец не набрели на укромное место, где не было ни пейзажиста

с мольбертом, ни дынных объедков...

Природа для меня — нечто враждебное. Оказавшись вне го

рода, я чувствую себя словно ближе к смерти. Эта поросшая

травой земля кажется мне притаившимся в ожидании огром

ным кладбищем. Эта трава выросла из человеческого праха.

Эти деревья растут из того, что уже умерло, — из трупов. Это

сияющее солнце, такое светлое, такое бесстрастное и безмятеж

ное, когда-нибудь будет способствовать моему гниению. Эта

вода, такая теплая, такая красивая, будет, может быть, омы

вать мои кости. Деревья, небо, вода — все это словно арендо

ванный на десять лет участок, где садовник обязался каждую

весну сажать новые цветы и где устроен небольшой водоем с

красными рыбками...

Нет, все это для меня — не жизнь. Жизнь для меня лишь

в том, что скользит мимо, чуть касаясь души: в прошумевшем

женском платье, в профиле, например, той, что была за сто

лом у Пувана, — она чем-то напомнила мне «Милосердие»

Андреа дель Сарто, а бледностью своей и формой рта — вам

пира из «Тысячи и одной ночи». Или же мою мысль будит и

развлекает интересная беседа, вроде той, которая завязалась у

меня тогда о Миресе с сыном Боше... Лицо женщины и беседа

мужчины — только в этом моя радость, только это вызывает у

меня интерес.

350

11 июня.

Нет ничего более уморительного, чем мой кузен Альфонс,

продвигающийся по матримониальному пути. Словно сама Ску

пость, стеная, движется по кругам Дантова Ада... Расходы на

ложу в Оперу и на перчатки, потом мороженое у Тортони.

Всякие другие статьи ухаживания: экипажи, букеты; цветов,

что он привез из деревни, оказалось мало, и ему приходится

ежедневно их покупать; да еще цветы для жардиньерок неве

сты — горничная находит, что их недостаточно; да еще кольцо

в пятьсот франков. Затем первостепенно важные переговоры

нотариусов, вопрос о раздельном праве собственности вступаю

щих в брак, отстаивание пункта за пунктом.

Удивительная, кстати, вещь — это раздельное право собст

венности! Одна из тех чудовищных условностей, которые так

часто встречаются в обществе. Между супругами — полный

союз. Их кладут в одну постель, отныне у них все должно быть

общим — кровь, здоровье, одним словом, все — кроме денег.