Один ночной столик, — но два разных состояния. Они начи

нают совместную жизнь, — но свои кошельки оставляют за

порогом.

Какие жестокие испытания! Невеста требует, чтобы в кон

тракте была оговорена сумма в четыре тысячи франков еже

годно на туалеты. По мере того как все больше раскрывается ее

сущность светской женщины, перед испуганным женихом воз

никает страшное видение грядущих расходов, и мрачные пред

чувствия все больше охватывают его. Колебания по поводу сва

дебных подарков. Г-жа Маршан дала ему адрес своего юве

лира. Сцена отказа, где он держится обороны и ведет себя так,

словно его грабят разбойники в почтовой карете где-нибудь в

Испании. По поводу суммы в двадцать тысяч франков, в кото

рую она оценивает свои туалеты: «Да знаете ли вы, что такое

двадцать тысяч франков?» — торжественно вопрошает он де

вицу. «Это двадцать тысяч франков, вот и все», — спокойно от

вечает та. И в конце концов невеста ему отказывает. Потом,

задним числом, Альфонс узнает, что она успела уже подыскать

дом, договориться с лакеем, кучером, поваром. Ему передают

сказанные ею слова: «Муж будет ложиться рано, я буду выез

жать одна».

Он не может отдышаться, словно выскочил из пучины. Он

даже не оскорблен ее отказом; радуется, что счастливо отде

лался. Чувствует себя как человек, чудом избежавший разоре

ния. Его огорчает лишь мысль о понесенных убытках — кольцо

351

и т. п., — вплоть до конфет, которыми он угощал ее в театре!

Ибо он ничего не забыл, все подсчитал — это обошлось ему в

тысячу двести двадцать три франка! Возвратит ли она кольцо?

Вот что его беспокоит больше всего.

Среда, 11 июня.

<...> Надо где-нибудь в «Наполеоне» * развить такую

мысль: и тогда над миром воздвиглось новое божество, более

кровожадное, чем Ваал, чем Молох, более жестокосердное и не

приступное, чем все античные боги, — Слава.

Июнь.

Терзания мыслящего человека состоят в том, что он стре

мится к прекрасному, не обладая при этом точным и определен

ным понятием прекрасного в искусстве. Перед ним смутно

брезжит цель, но как достигнуть ее — он не знает. И по мере

того как он пишет, его охватывает все больше сомнений и ко

лебаний в выборе средств, которыми надо пользоваться.

15 июня.

Нет, право, я не встречал еще более законченного человече

ского типа, чем моя двоюродная племянница. Во всем и прежде

всего она — марионетка моды. Ее душа, ее разум, ее мысли,

каждое ее слово — все подчинено одному, моде. И нет ничего

любопытнее, как наблюдать эту совершенно безличную лич

ность, одушевленную одним стремлением — поступать как при

нято; она словно и дышать-то может только приличным возду

хом Парижа.

Положила себе не иметь детей — знает немало порядочных

людей, у которых их нет. Кроме того, это помешало бы ей бы

вать в свете и пришлось бы сократить расходы на туалеты. Да

и вообще надобно стараться, чтобы детей было поменьше, —

незачем дробить состояние. Мысль о детях связана у нее только

с одной приятной мыслью: их можно было бы наряжать, но от

этого удовольствия ей все же придется отказаться, — иметь де

тей — удовольствие бедняков.

Если вы заметите ей по этому поводу, что ведь для того,

собственно, и выходят замуж, чтобы иметь детей, она ответит

вам, что девушки выходят замуж, чтобы быть свободными.

«Госпожа де Ф. мне рассказывала: «Целыми вечерами я томи

лась между отцом, читающим газету, и матерью, занимающейся

вышиванием; вот я и стала подумывать о замужестве». Для

таких женщин (а их большинство) брак — что-то вроде каникул.

Это — совершеннолетие, своего рода эмансипация. Замужество

352

Дом Гонкуров в Отейле на улице Монморанси. Фотография

«Чтение». Офорт Жюля Гонкура с рисунка О. Фрагонара

для них, как и сто лет назад, — это экипаж, балы, возможность