я постарался обессмертить в своем предисловии. В письме ко

мне, гораздо менее образном и выдержанном в более спокойных

тонах, студенты продолжают утверждать, что их свистки носят

исключительно литературный характер. И я уже был склонен

поверить этому, когда в последней фразе, предшествующей их

четырем подписям, обнаружил великолепную орфографическую

ошибку, такую ошибку, сделать которую под силу разве что

четверым.

Впрочем, неслыханные нападки обрушиваются на нас со

всех сторон. В статье, напечатанной в «Сьекль», бесстыдно

озаглавленной «Свободу театру» и требующей от властей за

прещения нашей пьесы, г-н де ла Форж по поводу невинной

шутки о «миротворце Вандеи» * подло призывает на нашу го

лову гнев армии и Вандеи, вторя в этом отношении статье,

опубликованной в «Монитер де л'Арме», которая, как я подо

зреваю, подсказана цензурой. Чтобы уж перечислить всех, на

зову еще Этьена Араго, который в своей третьей или четвер

той разносной статье кричит о профанации Революции, потому

что мы сравнили одного старого господина с лошадью Лафай-

523

ета. Я не знал, что лошади времен Революции уже превращены

в реликвии!

Но среди всех этих нападок, оставивших во мне только горь

кую мысль о том, что враг с пером в руке никак не может быть

честным человеком, есть такие, которыми я невольно восхи

щаюсь и которые навсегда останутся одним из великих приме

ров гражданского мужества, проявленного профессором права.

Это выступление профессора Франка перед целым курсом Сор

бонны, на лекции о праве наследования: когда он ввернул в

свою речь комплимент по адресу г-на де Монталамбера, это не

понравилось его аудитории, поэтому он решил наброситься на

«Анриетту Марешаль» и стал поносить ее, к великому удоволь

ствию всех «Деревянных трубок» *, слушавших его курс.

Наконец-то мы теперь почти наверняка знаем, кто прикон

чил нашу пьесу: это императрица. Все дело здесь в том, что

хозяйка салона в Тюильри завидует хозяйке салона на улице

Курсель, завидует родственнице, окружившей себя художни

ками и писателями. Передовая статья в газете Ла Героньера,

подписанная Поленом *, — да, передовая статья, направленная

против пьесы! — и слухи, идущие со всех сторон, в достаточной

мере открывают нам глаза на зависть и на недоброжелатель

ство по отношению к пьесе, вышедшей из этого салона.

25 декабря.

< . . . > Люди, разговаривающие на улице, люди, беседую

щие в ресторанах, — весь Париж говорит о нас прямо нам в уши.

27 декабря.

В Гавре.

Мы счастливы, что вырвались из этого ада. Съесть изы

сканно вкусного бекаса, вдыхать соленый морской воздух: не

много животного счастья.

29 декабря.

Весь день ветер раскачивал, едва не срывая их, все вывески

матросских цирюльников. Сегодня вечером море дает представ

ление «Бури».

Мы на конце мола, среди волн, ветра, неистовой пены, се

кущей нам лицо, как хлыстом; мы провели здесь два часа,

одни, захлестываемые воздухом и водою, и мертвенно-бледная

луна сияла в ночи над тускло-зеленым грозным океаном.

524

< . . . > Наше правительство думает и внушает всем, что оно

очень сильное, — на самом же деле это самая трусливая из всех

властей. Когда ему пришлось выбирать между нами, — а мы

для него только два литератора, — и одной или несколькими

«Деревянными трубками», то есть чем-то вроде бунта, пользо

вавшегося некоторым сочувствием среди студентов, — оно ни

минуты не колебалось в выборе. Нам был почти обещан орден

к 1 января: оно нам его не даст, из страха, чтобы это не расце

нили как протест против «Деревянной трубки». Оно позволило

«Деревянной трубке» отнять у нас верный заработок приблизи

тельно в пятьдесят тысяч франков. Наше счастье еще, что «Де

ревянная трубка» не потребовала от него большего.

31 декабря.

Последняя наша мысль в этом году, когда мы оба сидим у