Моб». Малютка ворчит, они незаметно обмениваются пинками

ногой.

— Ох! Сегодня одну из наших будут судить. Это уже восем

надцатый привод. Ей скоро двенадцать лет... Она ходила к га

далке, и та ей сказала, что она попадет только в три кабинета,

что ее не будут судить... Враки! Пошли, девочка, — идем к

Гранд-отелю.

И парочка убегает. Впервые встречаю я среди детей та

кое цветение навоза, такой поток жаргона, такую растленную

душу, отвратительную почти до ужаса: вся испорченность, вся

наглость Парижа воплотилась в этом маленьком чудовище, едва

достигшем возраста первого причастия и нравственно испорчен

ном, как испорчена и сама его кровь, унаследованная от трех

поколений сифилитиков; да, это один из тех детей, в которых

все зло, все пороки двухмиллионного населения столицы так

страшно отразились в миниатюре.

30 марта.

Довольствоваться самими собою и, довольствуясь самими со

бой, зарабатывать деньги, чтобы тут же их и тратить, — сейчас

это все, к чему мы стремимся. Имеем мы успех у других или нет,

533

сейчас это нам совершенно безразлично. Наступил такой период

литературной жизни, когда известность больше не льстит. <...>

Могильщики придумали для выкапывания останков ужасное

выражение: выкорчевывать. < . . . >

7 апреля.

Прочел «Тружеников моря». Гюго-романист производит на

меня впечатление гиганта, который, показывая кукольный

театр, сам то и дело высовывает из-за ширмы то руки, то го

лову.

В этой книге я угадываю привычку работать на ходу, на све

жем воздухе, под захлестывающими порывами ветра, в опьяне

нии ходьбой, одинокой прогулкой, когда мозг возбужден собст

венными мыслями. Его страницы, написанные таким образом,

кажутся мне просто околесицей. Я этот метод считаю негодным,

и я думаю, что лучше писать за столом, в тишине закрытой ком

наты и с хладнокровием человека, работающего сидя.

9 апреля.

У Маньи.

Тэн рассказывает о долгих часах своей юности, проведенных

в комнате товарища, где лежала вязанка дров, стоял скелет,

покрытый люстриновым чехлом, шкаф для одежды, кровать и

два стула. Это была комната студента медицинского факуль

тета, стажера в детской больнице, который посвятил себя иссле

дованию наследственности, получаемой детьми от родителей,

человека с большим научным будущим, умершего в Монпелье в

возрасте двадцати пяти лет.

Тэн говорит, что в этой комнате и в других, ей подобных,

поднимались вопросы, еще более возвышенные, чем те, которые

обсуждаются здесь, и спорили с еще большей энергией и пыл

костью, изливая все, что волнует голову, все мысли молодежи,

которая не живет, не развлекается, не наслаждается жизнью.

Потому что сверстники Тэна, его поколение, никогда не пользо

вались своей молодостью; они жили, как бы умерщвляя плоть,

словно в кельях, работая, занимаясь наукой, исследованиями,

предаваясь оргии чтения и думая только о том, чтобы воору

житься для завоевания общества! И так как это поколение не

жило человеческой жизнью, не имело дела с людьми, угадывало

все по книгам, из этого поколения могли выйти и вышли только

критики.

534

Тэна прерывает Готье, утверждая, что все это глупая теория

отрешения, что женщина, если ее рассматривать только как

средство физического оздоровления, не освобождает вас от

мечты об идеальном:

— Чем больше вы растрачиваете себя, тем больше приобре

таете... Я, например, нашел противопоставление романтической

школе, школе бледной немочи... Я совсем не был физически

сильным, и вот я пригласил Лекура и сказал ему: «Я хочу

иметь грудные мышцы, как на барельефах, и превосходные би

цепсы». Лекур пощупал меня, вот так, и говорит: «Ну что ж,

можно». Я принялся каждый день есть по пять фунтов бара

нины с кровью, выпивать по три бутылки бордо и заниматься с