усилий и твердую волю.

2 декабря.

Наконец-то глухая тревога, мучившая нас все эти дни, ис

чезла: цензура прислала в театр смешного человечка, цензора

Планте, который принес визу.

Нетерпенье всех этих дней уступило место полному и спо

койному удовлетворению, и нам не хочется, чтобы события раз

вивались дальше. Нам хотелось бы подольше оставаться в таком

положении. Нам почти жаль так скоро покончить с этой при¬

ятной приостановкой жизни во время репетиций, жаль этого

516

прелестного аромата удовлетворенной гордости, щекочущего

нам ноздри в удачные моменты нашей пьесы, в лучших местах

наших любимых тирад, когда каждый раз и все по-новому

ждешь привычного слова и уже бормочешь его заранее.

3 декабря.

Сегодня репетиция в костюмах. Я вхожу в фойе и там вижу

порхающую и прелестную Розу Дидье в нашем костюме Бебе;

ее прекрасные черные глаза смотрят из-под белокурого парика,

а вокруг нее разлетается пышное облако муслина. Мне показа

лось, что все большие старые портреты этого строгого фойе,

все предки благородной Трагедии и степенной Комедии, Оро-

сманы в тюрбанах * и королевы с кинжалами, нахмурили брови

при виде этого бесенка с карнавального бала в Опере.

Вы глядите, слушаете, видите, как все эти люди ходят, го

ворят вашей прозой, движутся и живут в мире, созданном вами,

вы чувствуете, что эта сцена ваша, чувствуете, что все здесь

принадлежит вам: шум, суета, музыка, рабочие сцены, стати

сты, актеры — все, вплоть до пожарных, и вас охватывает ка

кая-то гордая радость оттого, что вы владеете всем этим.

Публика была очень своеобразная: прославленный Ворт со

своей женой — г-жа Плесси никогда не играет прежде, чем они

не посмотрят ее туалет, — а с ними целая толпа знакомых порт

них и портных.

С каждой репетицией пьеса производит все большее впечат

ление. Актеры сами себе удивляются и восхищаются друг дру

гом. Весь театр вместе с нами верит в огромный успех, все по

вторяют такую фразу: «Уже двадцать лет во Французском те

атре не было такой хорошей постановки и такой игры!»

Мы больше не ходим, не сидим спокойно. Все тело — как

в лихорадке, мы беспрерывно двигаем руками, у нас потреб

ность делать жесты. Такое состояние, как бывает у женщин:

при малейшем волнении на глаза навертываются слезы; почти

болезненная нервозность от радости. Хочется выкурить три си

гары подряд. Все кажется недостаточным.

5 декабря.

Ночью хорошо спали. С утра завозим свои карточки крити

кам, заезжаем к Рокплану.

Он завтракает. Весь в красном, на ногах мокасины — выши

тые сапоги; похож не то на палача, не то на оджибуэя *. Гово

рит, что люди нашей профессии должны бороться с нервным

517

напряжением, что вот он только что съел два бифштекса, что

есть способ массировать себе желудок, ускорять пищеварение.

И когда мы делаем ему комплименты по поводу его здоровья, он

отвечает: «Ох, у всех что-нибудь да не в порядке... У меня тоже

есть свое больное место. По утрам я беспрерывно отхарки

ваюсь, это очищает мне горло на целый день...»

Оттуда мы едем навестить старого папашу Жанена; он те

перь уже не покидает своего швейцарского домика: подагра

превратила его в театрального критика, не выходящего из своей

комнаты. Он сказал мне, что его жена как раз одевается, чтобы

ехать в театр — смотреть нашу пьесу. Невольно, несмотря на

свирепый разнос «Литераторов», мы вспоминаем наш первый

визит к нему, когда он написал свою первую статью.

Наконец время подходит к обеду. Мы едем к Биньону и там

съедаем и выпиваем на двадцать шесть франков, как люди, у

которых впереди сто представлений их пьесы. Никакой тре

воги. Полная безмятежность и свобода мысли; уверенность в

том, что даже если публике и не совсем понравится наша пьеса,