вали за всю свою жизнь, — как будто мы десять ночей подряд

провели за игрой в карты.

6 декабря.

Главный клакер говорит мне, что со времени «Эрнани» и

«Бургграфов» * в театре не бывало подобного шума.

Обед у принцессы, которая вчера так много аплодировала,

что, когда вернулась домой, руки у нее горели; она страшно

возмущена свистками и понимает, что они относились гораздо

больше к ней самой, чем к пьесе.

Вечер провел со своей любовницей; она присутствовала на

вчерашнем спектакле и говорит, что утром не смела выйти на

улицу, ей казалось, что вся эта история написана у нее на

лице. < . . . >

9 декабря.

Ожье удивляется, как это не могли восстановить спокойст

вие на премьере, удалив из зала человек десять — двенадцать.

На сегодняшнем представлении, так же как и на двух пре

дыдущих, актеры как будто хотят спросить нас, что означает

эта терпимость полиции по отношению к свистунам. После

спектакля Коклен рассказал мне, что сегодня, когда свистки

стали все заглушать, зрители из двух или трех лож первого

яруса собрались вместе и пошли к полицейскому комиссару,

говоря, что они заплатили за билеты, привезли сюда свои се

мейства и желают слушать пьесу. Полицейский комиссар от

ветил им: «На этот счет нет никаких распоряжений».

От всех этих беспрерывных волнений у нас сжимается желу

док, пропадает аппетит. Теперь мы ходим на спектакли с анг

лийскими мятными лепешками: от нас прямо разит волнением.

На днях Дюма-сын сказал нам по этому поводу, что, когда

ставились его первые пьесы, Лабиш спросил у него: «Ну как,

у тебя еще не болит живот?» — «Нет». — «Так еще заболит,

когда напишешь побольше пьес!»

11 декабря.

Первый акт нашей пьесы играют совершенно как панто

миму. Свистки не дают расслышать ни одного слова.

Среди враждебного шума в зале Брессан в своей роли «гос

подина в черном фраке», самой выигрышной роли во всей пьесе,

проявляет восхитительное мужество.

520

Утром по Латинскому кварталу из рук в руки передавали

воззвание, призывающее добиться того, чтобы занавес был опу

щен во время первого акта. По крайней мере теперь план этих

происков вполне ясен: хотят заглушить все удачные сцены и,

в особенности, эффектные фразы. Самое лучшее в пьесе больше

всего освистывается, а наиболее драматические места встре

чаются самым громким смехом.

Одно обстоятельство сразу характеризует эти происки: пе

ред нашей пьесой сыграли «Смешных жеманниц» Мольера, —

в зале свистели. Освистали Мольера, думая, что освистывают

нас.

12 декабря.

Когда мы возвращались домой, к нам подошел какой-то че

ловек с безумными жестами, словно опьяневший от бедности.

Он сказал нам, что «два человека не могут отказать в куске

хлеба одному человеку!».

14 декабря.

Изумительно, как это у нас обоих, таких болезненных,

нервы еще способны выдерживать подобную жизнь целых де

сять дней, к удивлению всех окружающих, наших друзей, акте

ров, Тьерри, который как-то сказал нам: «Да, для вас это часы

жестоких испытаний!»

Я говорю не только о волнениях, о том, как глупое и дикое

улюлюканье отдается у нас в груди, но и обо всей этой жизни

без минуты отдыха для головы и тела. Править корректуру

для «Эвенман» *, согласовывать текст, писать по двадцать пи

сем в день, благодарить то тех, то других, читать все газеты,

принимать посетителей, пожимать руки сочувствующим, объез

жать в карете тысячу мест, подготовлять себе публику, давать

поручения, присутствовать до конца на всех спектаклях, чтобы

актеры не бросали игру, по вечерам приглашать друзей на

ужин, а сверх того еще находить время и иметь присутствие

духа, чтобы писать наше предисловие *, писать его по частям,