514

ния найти здесь любовника или даже легкое увлечение. Роль

в пьесе — и только.

Во время репетиций ведешь странное существование, все

получается шиворот-навыворот. Весь день проводишь в потем

ках, во мраке, прорезанном только светом двух ламп. Реальная

жизнь совершенно приостанавливается, солнца не видишь и

даже не имеешь представления о том, который теперь час.

Выходишь из театра в четыре часа, на улице уже сумерки.

Одуревший и сбитый с толку, не понимаешь, спишь ты или

бодрствуешь.

И все же такая жизнь очень захватывает, потому что все

время надо придумывать что-то, и тебе открывается такое ис

кусство, о котором ты даже и не подозревал: искусство мно

жества маленьких деталей, бесконечно прелестных и тонких.

Это согласование каждого жеста и слова, поиски и находки

именно такого жеста, который был бы наиболее уместен, это

композиция групп на сцене, установление или нарушение кон

такта между двумя персонажами, подчеркивание слов везде,

где это требуется, естественность движения актера, когда

он садится, когда он встает, — пока всего этого добьешься,

сцену приходится повторять десять раз: мелочи, но такие

важные, такие необходимые и до очевидности правдивые,

что, когда они найдены, невольно вскрикнешь: «Вот оно!» —

и сразу почувствуешь радостное волнение, какой-то жар в

затылке.

Никто и не подозревает о той работе, о том непрерывном

пережевывании, в котором нуждаются актеры, чтобы проник

нуться своею ролью. Им нужно ежедневно впитывать ее в те

чение месяца, после чего нередко обыкновенный актер, почти

что бездарный, начинает восхитительно выдавать свою роль.

Выдавать — правильное слово. По этому поводу замечательно

выразилась мадемуазель Марс: «Роль у меня недостаточно сво

бодно изрыгается», — это мне рассказал Гот. Мелкие актеры в

театре выглядят тускло, словно какие-то писаки, у них вид

письмоводителей провинциального нотариуса.

Единственный недостаток г-жи Плесси — то, что ее умные

догадки, ее внезапная интуиция не останавливаются и не

закрепляются. Она схватывает так быстро, что каждый день

схватывает что-то новое. Так она играла всю нашу пьесу,

от репетиции к репетиции и отрывок за отрывком, и иг

рала божественно, но каждый раз она бывала божественна

в таком месте, которое на следующий день ей уже не столь

удавалось.

33*

515

20 ноября.

Эта театральная жизнь беспрерывно причиняет волнения!

Сегодня, когда всего уже, кажется, добились, Тьерри говорит

нам, что цензура возмущается нашей пьесой *, и, может быть,

это кончится запрещением. < . . . >

24 ноября.

Читая Гюго, я замечаю, что существует разрыв, пропасть

между художником и публикой наших дней. В прежние века

такой человек, как Мольер, только выражал мысли своей пуб

лики. Он был с ней как бы на равной ноге. Сегодня великие

люди поднялись выше, а публика опустилась. < . . . >

25 ноября.

< . . . > Главное в нас — желчь и нервы. Не хватает жара в

крови, от которого люди становятся деятельными; но, может

быть, именно этим и объясняется наша наблюдатель

ность. < . . . >

Понедельник, 26 ноября.

Захожу к Франсу. Какой-то господин, тоже зашедший в

лавку, слышит, как мы говорим о том, что все билеты на нашу

премьеру уже раскуплены. Он незнаком с нами, никогда не

читал ни слова из наших произведений. Но он говорит: «Зайду

в театр, может быть, удастся...» Вот что такое свет, и вот как

создается успех: погоня за тем, что уже недоступно! < . . . >

30 ноября.

По мере того как приближается день, когда наша пьеса пой

дет во Французском театре, я начинаю думать, что, может быть,

и существует Провидение, вознаграждающее за постоянство