с запястий, эти скверные черные парики, напяленные на го

ловы мужчин, эти длинные ресницы, скрывающие глаза жен

щин, — шелковая решетка, сквозь которую выглядывает бархат

ная птица, — эта мертвенно-бледная плоть — все вызывает

смертную тоску.

Возможно, у столь поразительного плагиата природы боль

шое будущее; я представляю себе, как восковая фигура объеди

нит и сплавит в себе два великих пластических искусства —

скульптуру и живопись. В день, когда это произойдет, реалисты

останутся без работы.

Восковая фигура еще не вышла из младенчества, как коме

дия в эпоху Фесписа *. Но в новой Республике, которая уже

грядет, она станет всеобщим народным искусством. Нет сомне

ний, что демократии будущего воздвигнут во славу будущей

Франции новый Версаль, где будут собраны мемориальные ше

девры, доступные пониманию каждого, так что простой народ

во всем разберется, не умея читать по слогам, — Версаль воско

вых фигур.

О да, это будет сама История, великие события, высокие

свершения, внезапно выловленные из нее и застывшие, сохра

ненные для бессмертия в своей форме и в своем цвете. Конечно,

для этого привлекут художников. Делароши, например, будут

делать макеты мизансцен, расставлять кресла, давать советы

относительно поз, выбирать место для модели, подыскивать

разные фигуры. Вместе с художниками будут работать режис

серы, актеры и т. п. — все, чье ремесло призвано сочетать и

классически изображать вымышленные, мнимые факты. И, мо

жет быть, дело дойдет до того, что все исторические лица будут

снабжены рычажками, при повороте которых раздадутся знаме

нитые изречения: «Ко мне, овернцы!» * — крикнет д'Асса; «По-

92

дите скажите это вашему хозяину...» — произнесет Мирабо;

«С высоты этих пирамид...» — провозгласит Наполеон; «Он

должен быть нашим...» — скажет Бильбоке... Иллюзия полная,

народ будет доволен.

28 августа 1855 г.

У древних в удовольствиях было величие: они развлекались

цирком — боями животных, настоящей человеческой смертью

и грандиозными казнями мучеников. Лампионами для их ил

люминаций были христиане, обмазанные смолой.

Наши развлечения жалки; мы дрожим, как бы не сломал

себе шею эквилибрист, который никогда не срывается, как бы

не вывихнула бедро какая-нибудь Саки, которая тем не менее

доживает до восьмидесяти лет, а вместо древнего цирка — у нас

театр: безопасные кинжалы и чувства, изображенные при по

мощи белил. Самое же чудовищное, что может совершить ка

кой-нибудь Мюссе, — это запустить бутылку с сельтерской в

грудь уличной девке.

Красота человека сосредоточилась в его лице, она тоже пе

режила всеобщую эволюцию. Условия жизни людей стали со

вершенно другими: жизнь под открытым небом сменилась

жизнью заключенных, все расы выродились. А эти тупицы —

официальные педагоги — еще хотят, чтобы изящная словес

ность застыла без движения.

К тому же от действия, от внешнего драматизма, от романа

плаща и шпаги, от авантюрного романа типа «Жиль Бласа»

любознательность и исследование обратились к чувству, к внут

реннему действию, внутреннему драматизму, обратились от по

вествования о событиях — к повествованию о мысли.

Да здравствуют неофициальные таланты! Рембрандт, Гоф

ман! Какой пройден путь от первобытного человека до того уди

вительного разложения здравого смысла, которого достиг

Гофман!

30 августа.

Вчера в ресторане обедали некие отец и сын. Отец — утом

ленное и изящное лицо старого негоцианта; сын — юная лисья

мордочка. Отец разглядывает одну девушку: «У нее прекрас

ный цвет лица!» Сын: «Да... На Промышленной выставке я ви

дел швейную машину, которая выполняет работу двадцати

восьми швей...»

93

Воскресенье, 2 сентября.