цитатами, которые его прямо-таки огорашивали, вытаращив

глаза, в тупом оцепенении от того, что кто-то так трясется над

фразами, противоречащими вкусу типографа Института, он не

мог прийти в себя, особенно после того как ему было заявлено:

«Есть фразы, которыми я так же дорожу, как мыслями, и я не

пожертвую ни одной такой фразой, как не пожертвую своими

убеждениями. Поверьте, сегодня я больше, чем когда-либо, со

жалею о том, что у меня имеется литературная совесть».

Медленно переворачивались страницы. Он сопротивлялся,

цепляясь за каждый слог, а я размышлял: «О, если бы прови

дение — но где оно? Его нет! — если бы провидение послало

молнию или апоплексический удар в этот затылок, в черепную

коробку этого идиота и поразило его, — о, справедливость! — в

тот миг, когда он собирается окунуть в свинец лапки бабочки-

фразы!» В конце концов, выведенный из терпения отступле

ниями от нормы и латинизмами, этот болван язвительно произ

нес: «Но это уже целая система!» — «Нет, сударь, это религия».

Не знаю, понял ли он, но он замолчал.

Перечитал «Племянника Рамо». Что за человек Дидро, ка

кой поток, как говорит Мерсье! Что за книга, какое гениальное

проникновение в человеческую совесть! Потрясающее опровер

жение приговора потомства: будто бы Дидро — второстепенная

знаменитость, почти сомнительная, Дидро, этот Гомер совре

менной мысли, блекнет рядом с Вольтером, покорившим весь

свет, свое время и будущее, Вольтером — мозгом Национальной

гвардии, не более того! Отнимите у Вольтера его успех, его тра

гедии, его книги, где он пытается хвататься за все, — что тогда

останется? «Кандид» — его единственная слава, его единствен

ная ценность.

162

16 апреля.

< . . . > Все представления об античном мире следует пере

строить в новом духе, свободном, не зависящем от профессоров,

от Академий, от рутины книг, выпускаемых одна за другой,

перестроить, восходя от слова к мысли, от фразы — к нравам.

Например, какую можно создать большую и блестящую работу

об Аристофане, рассматривая его не как поэта, но как предка

всей партии Ривароля в духовной жизни человечества, как пра

щура журнализма, аристократа-скептика.

Скепсис, скептицизм — увы! — это не та дорога, не та вера,

которая помогает свершать свой путь. Вначале скептицизм вы

ражается в иронии, этой сущности и квинтэссенции француз

ского духа, формуле, наименее приемлемой для масс, для тупиц,

тугодумов, дураков и болванов; потом скептицизм обращается

к идее, оскорбляющей всеобщие иллюзии — по крайней мере те,

которыми все щеголяют, — и самодовольство человечества, кото

рое предполагает самодовольство каждого, эту успокоенность

человеческой совести, выдаваемую буржуа за успокоенность со

вести своей собственной. О, это скверное ремесло — задевать

веру, надежду, милосердие своего соседа! На такой подушке

можно прекрасно выспаться и простить себе все! А ваши смелые

книги и их презрительная улыбка схожи с душою циника, сму

тившей пиршество, где все мирно переваривали пищу.

17 апреля.

<...> Для нашей новеллы «Обезьяна»: * один итальянский

профессор написал солидный трактат, где всерьез доказывает,

что человек — это всего лишь выродившаяся обезьяна. В дебрях

Америки был якобы город, построенный обезьянами, а в нем —

прекраснейшие картины, и среди них — создание какого-то

обезьяньего Рафаэля, изобразившего постепенное вырождение

телесной красоты, от обезьяны к человеку.

Есть люди, которые не понимают наших книг, — зато эти

люди понимают катехизис!

18 апреля.

На обеде у Юшара нас одиннадцать. В качестве дамы —

Лажьерша, толстая тетка с грубым голосом, похожая на добро

душного ньюфаундленда; она, должно быть, подставляет свой