Второй раз в том же самом зале я стоял в чем мать родила,

лишь с синими очками на носу; и, несмотря на мою близору

кость, медицинская комиссия, принимая во внимание мое иму

щественное положение, признала, что из меня выйдет превос

ходный гусар.

Сегодня вечером я иду в Ратушу в третий раз — на бал.

И роскошно здесь и убого. Сплошная позолота, назойливая

пышность залов и галерей; везде парча вместо старинных обоев,

лишь изредка бархат. Тут царит обойщик, а не искусство. И на

стенах, расписанных пошлыми аллегориями кисти таких

Вазари, имен которых я и знать не желаю, искусства еще

меньше, чем всюду. О, пусть меня отведут в галерею Апол

лона! * Но двенадцать тысяч присутствующих здесь и ослеп

ленных всей этой роскошью зрителей не слишком требова

тельны...

165

Над одним из каминов я заметил большой портрет импера

тора, достойный кисти Ораса Верне. Надеюсь, рама сделана как

паспарту — нужно думать о завтрашнем дне.

Зато уж бал как бал: во всяком случае, тесно, и даже тан

цуют. Я увидел форму и учебное заведение такой же древно

сти, как генерал Фуа или как изречение «Это лучшая из рес

публик» *, увидел некий миф, символ, знамя, реликвию: воспи

танников Политехнической Школы *, которые вальсировали

всем скопом, с яростным пылом и увлекали за собой белые и

голубые газовые платья, цепляющиеся за задние пуговицы их

мундиров. Больше всего меня поразили — и они просто превос

ходны — сифоноподобные чернильницы муниципального со

нета, в которых словно видишь те великие дни. Монументаль

ные, важные, серьезные, сосредоточенные, квадратные, роскош

ные, импозантные, они чем-то напоминают и пирамиды, и

брюшко господина Прюдома; они похожи на здравый смысл и

на процветание буржуа!.. О, где вы, чернильницы Мореп а и

Мейссонье!

Там и сям видны плакаты, напоминающие прописи Де

Брара и Сент-Омера: * лондонское Сити обменивается торже¬

ственными рукопожатиями на английский манер с парижским

муниципалитетом.

Ни одной настоящей парижанки: на бале — это женщина,

и только. Парижанкой она становится лишь на улице или в

омнибусе. Но здесь я вижу женщин без определенного харак

тера, некрасивых и веселых, от которых несет благопристойной

нищетой мелкого чиновничества, утраченных состояний, —

Мальвин из «Банкирского дома Нусингена». Вот миловидная

девушка об руку со своим старым отцом-генералом; она так

миловидна и так хорошо одета, на ней столько кружев, что

сразу догадаешься: отцовский крест составляет все ее приданое.

Изредка в одной из тесных комнат я видел скопище фраков и

кринолинов, которые совершенно закрывали от меня нечто; за

тем чья-то рука победоносно поднялась оттуда со стаканчиком

пунша, величиной с наперсток, — я понял, что там буфет, и

удрал оттуда в кофейню на улице Риволи, где, никого не тол

кая, спокойно выпил чашку шоколада.

29 апреля.

< . . . > Вечером Шолль сказал мне, что он намерен прочесть

свою пьесу Равелю. Равель, должно быть, скажет Ламберу:

«Пьеса, написанная редактором «Фигаро»! Вот так так! Но ведь

меня там вечно разносят! Ладно, я готов играть в его пьесе что

166

угодно, хоть бутафорскую принадлежность; если надо, буду дер

жать канделябр — по крайней мере на этот раз «Фигаро» меня

пощадит!» Вот как все делается.

Для «Литераторов» — создать тип, соединив в нем черты

двух типов, характерных для нашего времени: Абу и Дюма-

сына, барабана и сберегательной кассы; лицемерие нищеты, по

рядок, — и, с другой стороны, лицемерие семьи, понятие скан

дала. < . . . >

Воскресенье, 2 мая.

< . . . > Забавная вещь — никем, пожалуй, не замеченная:

единственный памятник аттицизму, прелестным нравам, духов

ному изяществу и тонкости Афин, этого великого средоточия