на ум мысль о добровольной ссылке. Уехать в Бельгию, осно-

153

вать там философский журнал, который бы судил с высокой

точки зрения не события, а породившую их социальную среду.

Но ведь есть же родина, Париж и сточная канава. Все это раз

дражает и беспокоит. Не знаю, что больше может быть похоже

на глиняный горшок и горшок чугунный *, чем писатель и ти

рания.

Куропатка и шербет с ромом в кабинете с китайскими обо

ями и резными багетами из золоченого бамбука.

Приехали на бал. Панталоны у нас очень темные, но это все

же не черные панталоны, и нас задерживают при входе. Нас

просят пойти переодеться, чтобы все было по бальным прави

лам. Мы интересуемся, необходим ли белый галстук... Нам

позволяют пройти, но только в виде исключения. «Впрочем, —

говорит нам швейцар, — вы все равно будете себя чувствовать

неловко». Опять этот бал — все, что осталось от прежней Вене

ции, — бал, опустившийся до борделя. Я сталкиваюсь в кори

доре с какой-то рыжухой без маски. Я огрызаюсь. Она меня

хватает. Я начинаю ругаться. Она сбивает с меня шляпу на пол.

Я даю ей пощечину... И в ответ получаю три — первые в моей

жизни. Возвращаясь, мы размышляем о том, что только люди

без имени и глупцы могут позволить себе удовольствие острить

с мартышками, которые строят из себя принцесс, которые на

костюмированном бале прикидываются женщинами и которые,

кроме всего прочего, могут подвести вас под дуэль. — Мысль

для «Романа на час»: человек стремится узнать руку, которая

когда-то наградила его пощечиной.

Воскресенье, 31 января.

Обед у Юшара. Вечный окорок косули в качестве основного

блюда.

За обедом — разговор о Дюма. Все литературные люди

утверждают, что у него нет ничего общего с литературой.

Потом заговорили о нем как о человеке. Мюрже защищает его,

но прямо-таки багровеет, когда Юшар передает, как Дюма всем

рассказывал, что Мюрже занял у него деньги, и как он, Юшар,

однажды явился к Дюма попросить денег взаймы, а тот вынул

записную книжку, где у него записано: Шанделье — 14 тысяч

франков, Мюрже — 250 франков и т. д., и сказал, что таким об

разом он раздал уже 30 тысяч франков, а посему... Но Юшар

сам видел, как Дюма, проиграв приятелю две тысячи франков,

тут же вынул их из своего бумажника... Дюма — самый бла

горазумный на свете человек, никаких страстей, регулярно спит

с женщинами, но никого не любит, так как любовь вредит здо-

154

ровью и отнимает время; не женится, потому что это хлопотно;

сердце бьется, как заведенные часы, и вся жизнь разграфлена,

как нотная бумага. Законченный эгоист, с самыми буржуаз

ными представлениями о счастье — без волнения, без увлече

ний; только к этому и стремится. Тип для «Литераторов».

Один из постоянных участников этих забавных воскресных

сборищ — Шарль Эдмон: светлые, как конопля, волосы, голос

то нежный и глуховатый, то вдруг, в минуты возмущения,

звучный, громоподобный. Неиссякаемые рассказы о польском

героизме, достойном древних римлян, и легенды о зверствах

русских. Говорит медленно, хорошо; грустен, выдержан, а в

суждениях неистов; приветливо улыбчивые и ласковые славян

ские глаза, какое-то слегка азиатское, кошачье обаяние, свойст

венное славянским народам; избегнул увлечения мистицизмом,

но сохраняет его отпечаток в своем образе мыслей; о Мицке

виче сообщает много ярких подробностей, потрясающих черт,

драматических коллизий мысли; затем говорит о Товянском —

основателе религиозного двия;ения, которым одно время увле

калась польская эмиграция; теперь он удалился в горы, в

Швейцарию.

Маркиз де Беллуа: внешность деревенского дворянчика, лю

бителя доброго вина, доброй охоты; хитроват, остроумен, тон

кий срывающийся голос; весь напичкан классикой и цитирует