Мне не спалось.

Едва белели лица,

и женский шепот слышался во мгле.

Я вслушался в него:

— Ах, Лиза, Лиза,

ты и не знаешь, как живется мне!

Ну, фикусы у нас, ну, печь-голландка,

ну, цинковая крыша хороша,

все вычищено,

выскоблено,

гладко,

есть дети, муж...

Но есть еще душа!

А в ней какой-то холод, лютый холод...

Вот говорит мне мать:

«Чем плох твой Петр?

Он бить не бьет,

на сторону не ходит,

ну, пьет, конечно.

Ну, а кто не пьет?»

Ах, Лиза!

Вот придет он пьяный ночью,

рычит — неужто я ему навек.

И грубо повернет и — молча, молча,

как будто вовсе я не человек.

Я раньше, помню, плакала бессонно,

теперь уже умею засыпать.

Какой я стала...

Все дают мне сорок,

а мне ведь, Лиза, только тридцать пять!

Как дальше буду?

Больше нету силы...

Ах, если б у меня любимый был,

уж как бы я тогда за ним ходила,

пускай бы бил, мне только бы любил!..—

Да это ведь она сквозь дождь и ветер

летела с песней, жаркой и простой.

Ия —

я ей завидовал,

я верил

раздольной нёзадумчивости той.

Стих разговор.

Донесся скрип колодца

и плавно смолк.

Все улеглось в селе,

и только сыто чавкали колеса

по втулку в придорожном киселе...

Нас разбудил мальчишка ранним утром

в напяленном на майку пиджаке.

Был нос его воинственно облуплен,

и медный чайник он держал в руке.

С презреньем взгляд скользнул по мне,

по тете,

по всем дремавшим сладко на полу:

— По ягоды-то, граждане, пойдете?

Чего ж тогда вы спите? Не пойму...

За стадом шла отставшая корова.

Дрова босая женщина колола.

Орал петух.

Мы вышли за село.

Покосы от кузнечиков оглохли.

Возов застывших высились оглобли,

и было над землей синё-синё.

Сначала шли поля, потом подлесок

в холодном блеске утренних подвесок

и птичьей хлопотливой суете.

Уже и костяника нас манила,

и дымчатая нежная малина

в кустарнике алела кое-где.

Тянула голубика лечь на хвою,

брусничники подошвы так и жгли,

103

но шли мы за клубникою лесною —

за самой главной ягодой мы шли.

И вдруг передний кто-то крикнул с жаром:

Да вот она! А вот еще видна!.. —

О, радость быть простым, берущим, жадным!

О, первых ягод звон о дно ведра!

Но поднимал нас предводитель юный,

и подчиняться были мы должны:

Эх, граждане, мне с вами просто юмор!

До ягоды еще и не дошли...—

И вдруг поляна лес густой пробила,

вся в пьяном солнце, в ягодах, в цветах.

У нас в глазах рябило.

Это было

как выдохнуть растерянное «Ах!»

Клубника млела, запахом тревожа,

гремя посудой, мы бежали к ней

и падали,

и, в ней, дурманной, лежа,

ее губами брали со стеблей.

Пушистою травой дымились взгорья.

Лес мошкарой и соснами гудел.

А я...

Забыл про ягоды я вскоре.

Я вновь на эту женщину глядел.

В движеньях радость радостью сменялась.

Платочек белый съехал до бровей.

Она брала клубнику и смеялась.

И думал я, забыв про все, о ней. %

104

Запомнил я отныне и навеки,

как сквозь тайгу летел наш грузовик,

разбрызгивая грязь, сшибая ветки

и в белом блеске молний грозовых.

И пела женщина,

и струйки,

струйки,