Людмила поморщилась. Больше всего она не любила в больницах иголки и уколы.

– А где доктор? Он сказал, что будет сам меня ждать.

– Вызвали в отделение. У нас тут как всегда. Закончим, я отведу вас к нему в кабинет.

Но Руслан появился сам в кабинете кардиографии, когда пожилая полная сестра в голубом хирургическом костюме с чмокающими звуками отрывала присоски аппарата от груди Людмилы.

Мельком глянул на нее, сразу подошел к аппарату и стал просматривать выползающую из него бумажную ленту.

Людмиле впервые в жизни стало неловко раздетой перед собственным мужем. Она быстро оделась и присела на кушетку.

– Кровь уже взяли?
– спросил Руслан, обращаясь к «куколке».

– Нет пока, - ответила сестричка, - сейчас на томографию. Потом в лабораторию.

– Поспешите, а то уйдут, я специально просил Надюшу задержаться.

– Хорошо, Руслан Николаевич, - ответила куколка уважительно и тут же, сменив тон, скомандовала Людмиле – Быстренько, быстренько…

Людмила встала, одернула юбку. Обида всколыхнулась с новой силой. Руслан специально вел себя так, будто она ему чужая, обычный пациент. Прошла мимо, стараясь не смотреть на мужа.

– Мила, закончите, я жду тебя у себя в кабинете. Помнишь где он?

Обернулась.

– Помню. Хорошо, - она запнулась на секунду, - доктор.

Руслан усмехнулся. «Хочешь поиграть в игнор? – подумала она – Давай».

Уехала от Руслана она одна, на такси. Муж остался на ночное дежурство. Как показалось Людмиле – назло ей.

Еще неделю Людмила почти каждый день ездила после работы к мужу в клинику, проходя какие-то обследования, сдавая анализы. Наконец доктор Сикорский поставил ей диагноз – легкая дистрофия сердечной мышцы. Людмиле были прописаны общеукрепляющие средства, занятия в кардиозале и походы в бассейн. Причем за исполнением своих назначений доктор следил неотступно и упорно. Каждое утро Людмила находила на столе лекарства и если забывала их выпить – получала строгий выговор. Абонемент в кардиозал и бассейн также проверялся, и если находились пропущенные занятия, следовала нудная лекция на тему ее безответственного отношения к своему здоровью.

К разговору об играх они больше не возвращались. Собственно и разговоров у них больше не было. Дежурные «доброе утро», «добрый вечер», «как день?», «все в порядке» были не в счет. Отчуждение Руслана, нарочитое, показное, злило и обижало Людмилу не меньше чем навязчивая забота. Особенно угнетало молчание. Его так хотелось нарушить, колкие, обидные слова, так и вертелись на языке, но примерзали под его безразличным взглядом. Устраивать истерику было глупо, хотя Людмиле иногда хотелось, чтобы они поругались, накричали друг на друга, только бы прекратить эту мучительную игру в молчанку. Но Руслан упрямо продолжал наказывать ее безразличием и равнодушием. Это наказание было гораздо обиднее и тяжелее чем те, другие, в игровой-студии. Но первый шаг к примирению, как было всегда, она сделать не хотела. Только не сейчас. Иначе признает, что была не права.

Незаметно багряно-золотая сентябрьская карусель потускнела, перестала кружить опавшей листвой, октябрь тихо вступил в свои права – переменчивый, плаксивый, ветреный. До уныло-серого, депрессивного меланхолика ноября еще оставались считанные солнечные и тихие денечки.

Но вскоре погода испортилась окончательно, зарядили фирменные питерские дожди, нудные и монотонные.

В начале ноября Шталь уехал в Швейцарию, пока ненадолго и один, чтобы подобрать там жилье. Анну он оставил на попечение Сикорских, так же как и свой офис, квартиру и загородный дом, для которого Руслан пообещал найти сторожа на всю зиму.

А еще через неделю за ужином Руслан сообщил ей, все также безразлично:

– Мила, завтра я еду в Москву. На неделю. Международный конгресс по кардиохирургии. Отец устроил.

Людмила не нашлась даже что ответить. Нечастые поездки Руслана они всегда обсуждали заранее. А теперь он просто поставил ее перед фактом.

– Хорошо, что сказал, а не уехал молча, - сказала она с обидой.

Руслан посмотрел на нее осуждающе.

– Ты продолжаешь в том же духе? Ну-ну… Мой отъезд даже к лучшему. Отдохнем друг от друга.

– Мы и так почти не общаемся последнее время.

– Ну я же говорю. К лучшему.

Руслан встал, помыл за собой тарелку и ушел собираться.

Антошка насупился и тоскливо ковырял кашу.

– Доедай быстрее, - прикрикнула на него Людмила, - еще уроки доделывать!

Сын перестал ковыряться в каше, поднял голову, и от его взгляда ей стало стыдно.

– Спасибо, я сыт.

Дверь кухни хлопнула.

Людмила бессильно опустилась на табурет. Как она могла допустить, что ее жизнь превратилась в тоскливый кошмар? Горло сжалось, но подступившие слезы она загнала внутрь. «Не сдаваться, только не сдаваться, - скомандовала себе Людмила. – Он должен понять, что не прав. Должен».

На следующий день вечером позвонила Анна. Оказывается, Антошка попросил ее помочь с подготовкой ко второму туру творческого конкурса, и она хотела привезти какие-то книги по фотографии.

– Конечно, приезжай! Можешь даже остаться у нас. Руслан уехал в Москву, мне так тоскливо одной.

– Отлично! Мне тоже не по себе в огромной квартире.

Уже за полночь они сидели на кухне, Анна щебетала – о том, что Шталь обещал отпустить ее к родителям в Кингисепп, о новой задумке для фоторепортажа для журнала, об Антошкиных работах, и о том, что он талант и обязательно получит стипендию. Людмила молча кивала и почти не слушала.